Вильям ДЖОНСТОН

ХРИСТИАНСКИЙ ДЗЕН

Путь медитации

 

Перевод Галины Востоковой

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

Некоторые японские слова, используемые в тексте

Предисловие ко второму изданию

Вступление

Диалог

Монизм и дуализм

Христианский дзен

Христос

Коан

Тело

Дыхание и ритм

Прогресс

Просветление

Приложение: Позы

Постскриптум

 

Некоторые японские слова, используемые в тексте:

 

бониари - бездействующий, тщетный, пустой

докусан - частная беседа с наставником

гедо-дзен - неортодоксальный дзен

hakama - отдельная юбка, традиционная одежда японских мужчин

коан - парадоксальная проблема

куосаки - палка

макио - иллюзия

му - ничего

муга - не-самость

нембутсу - повторение имени Будды

ошосан - священник, настоятель храма

роши - мастер дзена

саке - японская рисовая водка

сатори - просветление

сейдза - традиционная поза сидящих японцев

сессин - ритрит, уединенное собрание (обычно семь дней)

шикан таза - просто сидение

татами - рогожа, легкий мат, расстилаемый в комнатах японцев

тейшо - проповедь, поучение

дза-дзен - сидение в дзен-медитации

 

Предисловие ко второму изданию

 

Почти десять лет прошло с тех пор, как эта книга была написана, и знаю, что не смог бы написать то же сегодня. Когда Томаса Мертона спрашивали об одной из его ранних работ, он говорил: "Человек, который писал эту, книгу умер". На самом деле, Мертон, как автор, умирал и возрождался много раз, как происходит с каждым автором, который живет и созидает. Вот почему я могу воспользоваться его словами и сказать, что человек, который писал "Христианский дзен", мертв.

Верно и то, что человек, который писал эту книгу, мертв, и то, что он жив. И глядя на эти страницы, я думаю иногда, правда, с натяжкой, что все изложенные здесь идеи сохраняются и посейчас в основном неизменными. Некоторые были отвергнуты, только, чтобы быть принятыми снова. Другие, надо надеяться, были углублены и переработаны. Но, в общем, я все же придерживаюсь того, что писал в 1970.

В то время западный мир уже был отчасти знаком с техниками медитаций, которые впоследствии получили более широкое распространение. Трансцендентальная медитация и йога, и дзен стали достаточно популярными. Христиане спрашивали, а нет ли возможности и для них воспользоваться богатством восточной духовности, притом, что они оставались бы в лоне своей религии, веруя во Христа и почитая Евангелие. И я захотел ответить на этот вопрос, благодаря чему именно интересующиеся духовными восточными практиками христиане могли бы воспользоваться техниками медитации. Более того, они должны бы лидировать в религиозном движении, медитации которого были бы обращены к Христу. Они могли бы, многое почерпнув у дзена и Востока, более полно проникнуться духом Евангелия. Я все еще полагаю, что это так. Для второго издания "Христианского дзена" я написал в качестве дополнения довольно длинный постскриптум, который содержит практическую инструкцию о восточном искусстве медитации для христианина. И наконец, в конце постскриптума я описываю, как развивались мои собственные отношения с дзеном после публикации этой книги.

Есть только одна вещь, которую я изменил бы при переработке книги, но это касается не столько дзена, сколько Ирландии. Кое-где я делал шутливые замечания о религиозном фанатизме людей в той части мира, где я родился. Теперь я прошу моего читателя помнить, что когда эта книга была написана, насилие там еще не переросло в жестокие трагедии, которые мы позже видели и которые вызвали бесчисленные страдания. Когда я писал, еще было возможным подсмеиваться. Но это больше не шутка.

Больше мне нечего сказать. Только позвольте выразить мое убеждение в том, что подлинная христианская медитация есть ключевой фактор в исцелении разделенного общества. Медитация нерасторжимо связана с идеей примирения и прощения, которой проникнута молитва Иисуса, помогающая людям устранить противоречия.

Софийский университет

Токио, 1979

 

ГЛАВА I

 

НАЧАЛО

 

Несколько лет тому назад, Арнольд Тойнби заявлял, что когда историк, спустя тысячу лет, соберется писать историю нашего времени, для него на первый план выйдет не Вьетнамская война, не борьба между капитализмом и коммунизмом, не расовые распри, а ситуация, когда впервые христианство и буддизм начали глубокое взаимопроникновение. Это замечание весьма интересно и, я уверен, соответствует истине. Христианство и буддизм проникают друг в друга, говорят друг другу, учатся друг у друга. Даже упорная старая католическая церковь поддается, чувствуя, что и она могла бы кое-что приобрести, сидя в позе дзена и внимая древней мудрости Востока. Несомненно, это - прогресс.

Я назвал свою маленькую книжку "Христианский дзен", но содержание ее не столь претенциозно, как следовало бы из названия. Здесь нет описания слияния двух обширных традиций Востока и Запада. Я просто пытаюсь рассказать о том, как дзен и христианство встретились во мне, и какие практические выводы эта встреча позволила сделать. Двадцать лет, которые я прожил в Японии, были для меня столь значимы и насыщены, что эта земля стала почти моей землей. У меня были там и опыты медитации дзена, и диалоги с моими друзьями-буддистами. Причем, все это значительно обогатило, и углубило, и расширило мою веру христианина - более, чем я могу рассказать. На самом деле, я иногда размышляю (не без смятения), что имел бы, оставшись в своей родной Ирландии вместо жизни на Востоке. Я мог бы теперь быть нетерпимым и ограниченным "папистом", мечущим кирпичи и бутылки в своих противников-протестантов на булыжных улицах Белфаста. Контакт с дзеном открыл новые перспективы для расширения моего мировоззрения, для нового взгляда на возможности в христианстве, о чем я никогда и не мечтал. И об этом мне хотелось написать. Итак, эта книга - о личном опыте, который я приобрел, и о проблемах, с которыми встречается человек, желающий практиковать дзен, не отвергая при этом свою христианскую веру, или, более правильно, о том, как практиковать дзен в качестве пути, углубляющего и расширяющего его веру. Ведь перед ним встают неизбежные проблемы, связанные с практикой дзена, поскольку он сталкивается с методом медитации, который на первый взгляд выглядит атеистическим или пантеистическим, или каким-либо другим, но чуждым ему.

Люди часто спрашивали меня, почему я так заинтересовался дзеном, и, как это часто случается, этот вопрос не позволяет дать однозначного ответа. Кто знает, почему человек проявляет интерес к чему-либо? Но все-таки я полагаю, что некоторые причины могут быть прояснены здесь, даже если я и не сумею вполне поручиться за их достоверность.

Прежде всего, принцип созерцательности в буддизме всегда увлекал меня. И я мог подолгу пристально глядеть на статуи Будд и Бодхисаттв, погруженный в глубокую тишину, в небытие, в неизвестное. Такое состояние напоминает мне прелестные слова, в которых Св. Иоанн Креста (Сан Хуан де ла Крус, Хуан де Йепес-и-Альварес, 1542-1591, теолог, поэт и мистик. - Пер.) описывает созерцательный опыт:

 

Тихая музыка, звучание одиночества,

Ужин - дают новые силы и воспламеняет любовь.

 

К тому же мягкая улыбка сострадания, так часто играющая на губах Бодхисаттв… Это не только красиво, но и отражает интуитивное понимание буддистов: высочайшая мудрость содержится не в картезианской чистоте и четких идеях, но в спокойной тишине, которая превосходит все мысли, все образы, все идеи, всю аргументацию - в угасании того, что постоянно чего-то требует и желает. Дивная тишина, окружающая Будду, сияет, достигая эхом самых отдаленных уголков Азии.

Как я сказал, все это привлекало меня. Так что, когда один из моих студентов предложил проводить меня к Энгакуджи, большому храму дзена в Камакуре, я обрадовался возможности отправиться туда, чтобы посидеть в медитации. В то время казалось несколько странным для христиан - а также и для нехристиан, - что католический священник может медитировать в храме Дзена, ведь это подразумевает смешение столь разных мировоззрений. Даже сами японские христиане были и немного обрадованы, и слегка озадачены таким поворотом дела. С другой же стороны, это были годы, постепенно подготавливающие Ватикан ко времени, когда становится чрезвычайно ясным: христиане должны признать наличие истины и в других религиях. Вдобавок, становилось очевидным, увы, что христианство потерпело неудачу в Азии, главным образом, поскольку отказалось идти на компромиссы с проявлением местной культуры и религии. Не могло быть никакой надежды для упрочения азиатского христианства, которое игнорировало бы направления, подобные дзену, или рассматривало их с враждебностью. Правда, уже появились священники, которые медитировали в храмах дзена. Так что в католицизме происходили подвижки.

Итак, воскресным полднем я на несколько часов отправился к Энгакуджи, и молодой ошосан, который был попечителем одного из маленьких храмов обширного комплекса, любезно объяснил мне, как следовало сидеть в медитации.

Я был очарован им. Приземистый широкоплечий аскет из Окинавы, он ходил босиком и был одет в традиционное японское хакама. Он бесшумно двигался по залу, готовый внезапно ударить или отругать с крайней строгостью человека, нарушившего правила. Но когда медитация была закончена и мы вместе пили зеленый чай, он излучал всю мягкость и сострадание великих Бодхисаттв.

При прощании ошосан отозвал меня в сторонку. "Сердечно благодарю вас за посещение нашего храма, - сказал он. - Теперь и я хотел бы побывать в христианском монастыре".

Я несколько замешкался. Чувствовал, что в Токио не существовало христианского монастыря, куда я мог бы привести его с целью почерпнуть что-либо. И слишком много там подвизалось шарлатанов от христианства (в самом деле, их более среди японцев, чем где-либо еще), и наши монастыри были столь "западными", столь подобны офисам - так что он, вероятно, должен был бы там надеть обувь. Этот случай помог мне уяснить необходимость восстановления принципа созерцательности в русле христианства, чему можно было поучиться у буддизма.

 

Но вернемся к медитации. Скоро я уже сидел в тишине вместе с небольшой группой людей - в позе полу-лотоса и пристально глядя на стену. Этот тип медитации не был так уж нов для меня, ведь Св. Иоанн Креста был моим наставником в течение многих лет. В то время я читал "Облако Незнаемого" (об этом сборнике трактатов анонимного автора я впоследствии написал до некоторой степени академическую книгу). "Облако" учит молчаливой, вне-образной медитации, не слишком отличной от дзена. К примеру, в начале одной из маленьких глав, анонимный автор "Облака" наставляет своих учеников: "Пропускай все мимо себя… отбрасывай как злые, так и добрые мысли". По идее автора, все мельтешение думания должно быть устранено для того, чтобы внутренние подвижки (как он красиво называет их "невидящее движение любви") могли возникнуть в глубине "Я". Его доктрина имеет сходство с указанием Св. Иоанна Креста - в необходимости отказа от мышления для того, чтобы двигаться путем, который испанский мистик называет "живым пламенем любви".

Я мог бы добавить здесь, что вне-образная молитва не является столь уж необычной для христиан, склонных к медитации, но об этом мало говорят. Однажды, при проведении ритрита для сестер на юге Японии, я предложил им провести несколько часов в безмолвной медитации, подобной дзену, пристально глядя в стену. После этого эксперимента, довольно многие из сестер заметили: "Но я всегда медитирую так!".

К моменту приезда в Камакуру мое внутреннее состояние было довольно напряженным, но мне удалось изменить его всего лишь с помощью погружения в медитацию в позе полу-лотоса, которую я принимал впервые. После невыносимо болезненного начала (по какой-то странной причине я всегда ощущал при этом головную боль), я начинал понимать, что поза эта, и в самом деле, идеальное положение для созерцательной молитвы, для осуществления совета автора "Облака": "отторгать от себя как злые, так и добрые мысли". Дело в том, что поза лотоса препятствует рассуждениям и скачке мыслей. А это помогает контролировать поток сознания, текущий по поверхности ума; делает сам процесс мышления словно бы независимым от человека. Вероятно это - наихудшая поза для философствования, но наилучшая для погружения в центр, центр собственного существа через лишенное образов и звуков созерцание. Эта поза и в последующем довольно легко помогала обрести спокойствие, в то время как даже при так называемой прежней медитации нервное беспокойство заставляло меня все время подниматься и ходить по комнате. Теперь же я мог "укорениться" в состоянии молчаливой гармонии себя и мира.

Опыт Камакуры помогал моим ежедневным медитациям, которые я продолжал проводить в позе полу-лотоса (я никогда не мог принять позы полного лотоса - увы, это не для западных ног), в некотором подобии стиля дзен. Я говорю так, поскольку кое-кто, скорее всего, выразит сомнение по поводу того, что мои занятия были дзеном, могли бы называться дзеном, с который я тогда не был знаком. Но затем еще последовало продолжение, углубление моего собственного опыта, прежде, чем я услышал о дзене.

Итак, через некоторое время я побывал на первом для меня дзен-сессине (или ритрите) в небольшом храме на берегу Японского моря. Это был незабываемый опыт, несмотря на то, что в целом он оказался очень трудным и изнурительным. Возможно, я был еще не готов для него. Мы поднимались в 3 часа утра, сидели в дзадзене в течение десяти периодов по сорок минут каждый, и освобождались лишь в 9 часов вечера. Даже ели мы в позе лотоса в зале медитации. Спустя некоторое время, отведенное для чтения сутр, моему коллеге-иезуиту и мне любезно разрешили провести мессу, что мы и сделали в небольшой комнате с татами, которая была выделена нам. Каждое утро роши (наставник) давал нам инструкцию, называемую тейшо, в которой он разъяснял отдельные принципы философии буддизма, дополняющие и проливающие свет на практику дзена. В одной из этих инструкций он заметил, что дзен можно обнаружить во всех основных религиях - в индуизме, в исламе, в христианстве и т. д. Такой дзен он называл "гедо-дзен". "Ге" означает "внешний", а "до" означает "путь"; так что "гедо-дзен" можно считать нетрадиционным или еретическим дзеном. Реальный дзен, он пояснял, не является ни Хинаяной, ни даже Махаяной - чистый дзен растворяется во всех разновидностях и дополнениях. Я заинтересовался, услышав его допущение о наличии дзена в каждой религии, и это заставило меня думать, что и я занимался в какой-то степени дзеном.

В ходе другого тейшо он говорил о духовной ориентации докусанов. "Беседа, - он объяснял, - занимает обычно немного времени, но проводится только в сочетании с реальной практикой дзена. Я не хочу слышать ни о ваших финансовых проблемах, ни о проблемах ваших семей. И если Вы заговорите об подобных вещах, я остановлю вас. Все, что я хочу знать, - что вы делаете в течение вашего дза-дзена". Мне это простое замечание показалось довольно примечательным, и я почувствовал, что оно могло бы дать христианству пищу для размышлений. В качестве семинариста, еще только готовящегося принять сан священника, я часто навещал духовных руководителей и находил, что их отношение было обратным отношению нашего роши. Они спрашивали о практических проблемах моей жизни, и, в общем и целом, были хорошими советчиками; но их не волновал главный вопрос: "Как вы проводили медитацию?". Возможно, существовало естественное противодействие для разговоров о чем-то священном. Но это - наиболее примечательная истина, о которой нам дал понять роши, а он был прекрасно осведомлен о работе людского ума в процессе духовного пути. Вот почему лишь такие наставники могут провести ученика к сатори.

Как-то я сидел на корточках в очереди для докусана с роши. Время пришло, ударил гонг, и я вошел. Роши смотрел на меня с резного возвышения, а ниже, на некотором расстоянии, лежал коврик, на который следовало садиться ученику. Я удивился, почему коврик был столь отдален; позже я задал этот вопрос одному японцу, который знал храм довольно прилично. И тот таинственно ответил: "Я сообщу вам причину. Роши пьет саке, и он не хочет, чтобы вы ощущали его дыхание". Видя мое удивление, он продолжил поспешно: "Это вовсе не означает, что он пьет слишком много. Нет. Но все же иногда это случается - он выпивает чуть-чуть, и он не хочет, чтобы об этом знали".

Я поразмышлял на эту тему. В конце концов, дзен-роши были людьми, нормальными мужчинами, похожими в чем-то на ирландских католических пасторов. Дальнейший мой разговора с роши, насколько помнится, протекал следующим образом.

"Как дела?"

"Мои ноги так болят, что я вряд ли это долго вынесу".

"Вытягивайте их! Протяните их! Я скажу молодому человеку в зале медитации, чтобы он не мешал вам изменять позу. Если дело будет в том, что вам слишком больно, вы захотите просто прекратить занятия. Но я не хочу этого, я хочу, чтобы вы продолжали в любом случае. Так что не переусердствуйте. Но скажите-ка мне, а как ваш дзен? Что вы делаете?"

"Я делаю то, что вы, я полагаю, называете "гедо-дзеном"".

"Очень хорошо! Очень хорошо! Много христиан делают так. Но все же, что вы понимаете под "гедо-дзеном"?"

"Это значит, что я сижу молча в присутствии Бога, без слов или мыслей, образов или идей".

"Ваш Бог - везде?"

"Да".

"И вы окружены Богом?"

"Да".

"И вы ощущаете это?"

"Да".

"Очень хорошо! Очень хорошо! Оставайтесь в таком состоянии. Просто продолжайте. В конечном счете, вы найдете, что Бог исчезнет и только Джонстон-сан останется".

Это замечание потрясало меня. Оно вроде бы отрицало то, что я считал священным, все, что лежало в самом центре моего, так называемого, дзена. Мне не следовало бы противоречить роши, но тем не менее я сделал это. Вспомнив учение "Облака" о том, что существуют мистические моменты, когда самость тотально исчезает и только Бог остается, я сказал с улыбкой: "Бог не исчезнет. Но Джонстон может прекрасненько исчезнуть, и только Бог тогда останется".

"Да, да, - он ответили серьезно. - Это то же самое. Я это и имею в виду".

В тот момент его, по-видимому, радикальное отрицание Бога потрясло меня. Но впоследствии, оглядывая наши беседы в целом и обсуждая их с моими друзьями, я решил, что слова роши не обязательно начисто отвергали существование Бога. В основе учения - отрицание дуализма и восприятие Бога, отличающееся от традиционного для Запада. Ныне я полагаю, что такие беседы проливали свет на само понятие Бога, помогая все тем же западным христиан очищать и прояснять их идеи. Но эти мысли появились позже. Тогда же замечание роши потрясло мне.

 

Все это случилось несколько лет тому назад. В наши дни христианство относится к дзену с большим доверием. В Токио теперь существует медитационный зал христианского Дзена, где проходят ежемесячные сессины. В центре Токио (да - шумного, грязного, туманного, покрытого копотью Токио) - есть тихое место, куда христиане, и не только они, приходят, чтобы посидеть в тишине. Проводя медитации с этими молодыми японцами, я никогда не имел намерения поучать их в области дзена; все что я хотел, это находиться с ними рядом, узнавать их. Я сказал христианам-японцам - и я полагаю это истинным, - что на них возложена важная роль: участвовать в совершенствовании христианства. Они должны внести новую струю в медитации в пределах церкви и перенести это на Запад. В то же самое время им следует смиренно и благодарно признавать свой долг перед буддизмом, также как и сам я выражаю свою благодарность за безотказную доброту и вежливость, с которыми дзен-роши всегда относились к моим друзья и мне.

Обновление медитации в Христианстве!.. Там, в конце концов, может быть обновлено многое. Орган уже заменен гитарой; галстуки заняли место римских воротников, юбки монахинь, укоротившись сначала от макси до мини, остановились все же на миди; библейские и теологические дискуссии стали более свободными. Но несомненно, здесь еще немало рухляди (если мне может быть прощено столь резкое слово), раз религия не занимает главного места в сердце, то есть на мистическом уровне. И то, что подобное обновление сильно запаздывает, доказывает наличие многих людей, разочарованных старыми формами молитвы, старыми обрядами, сослужившими когда-то столь хорошую службу. Люди ищут чего-то, что удовлетворило бы стремления современной души.

И, возможно, Восток сыграет здесь свою роль?

 

 

 

ГЛАВА 2

 

ДИАЛОГ

 

Одно из достижений нашей эпохи, которая, увы, имеет и массу негативных проявлений, то, что мы научились разговаривать друг с другом. Постепенно мы овладеваем искусством диалога. И религии мира, после столетий конкуренций и ссор, учатся стирать кровь с рук, прятать мечи в ножны, и заменяют раздоры поцелуем мира. Поистине, происходящее интересно и обнадеживающе.

Я сам родом из такого фанатического и нетерпимого уголка земли. И я всегда чувствовал, что диалог с другими религиями - до некоторой степени священная обязанность. И мне следовало способствовать ему. Вот почему я был столь рад посещать совместные собрания христиан и буддистов дзена, которые происходили в различных частях Японии. Обычно эти собрания были более или менее неофициальными (то есть, приходящие на них люди не были официально приглашены туда религиозными руководителями) и проходили в духе общего радушия и дружбы. Мы встречались на условиях равенства (при этом, конечно, не делалось никаких попыток к привлечению прозелитов), в убеждении, что ни одна из групп не обладает полной совокупностью истин. Совет Ватикана передал нам, христианам-католикам, последние новости: отныне мы - искатели, миссионеры, паломники - можем обменяться рукопожатиями с другими искателями, независимо от того, будут ли они буддистами, индусами, мусульманами… в нашем общем поиске истины. Разумеется, безусловна наша вера во Христа, который говорил о Боге так, как никто иной; но я не думаю, что мы сейчас в состоянии понимать всю полноту откровений Христа. Возможно мы - все еще в начале. Кроме того, я уверен, что на протяжении многих эпох среди самых различных событий, Бог говорил с нашими отцами через пророков, и многие религии включают слова пророков, прекрасным эхом доносящиеся до нас от "Гиты", "Лотосовой Сутры", и "Дao Де Дзина".

Понимаю, что звучит ужасно покровительственно, когда лишь основатель христианства объявляется Сыном Божьим, а буддистам и индусам достаются лишь пророки - несколько крошек со стола Бога, но я обнаружили, что буддисты, по крайней мере, те, которых я встречал и знал, не обижались на это. Они хотели узнать, что мы думаем на самом деле, без маскировки и уловок, а мы хотели узнать то, что думают они. Ни один из христиан особенно не возмущался, слыша, что буддисты обладают природой Будды. Тем не менее, мы только теперь продвигаемся из глуши неприятия инакомыслия, и пока еще не обнаружили формулу, которая сделала бы счастливыми всех. Скорее всего, так никогда и не произойдет.

Возможность диалога с Дзеном появилась в немалой степени и благодаря заслугам квакеров. Несомненно, существующее сходство между медитациями квакеров и дзена (при котором есть и серьезные различия) стало направляющим для интереса вселенского собора.

Первая встреча была проведена в Оисо, около Токио, и участники говорили откровенно о собственном религиозном опыте, о поиске контактов, которые могли бы их объединить. Встреча проходила в духе толерантности, благотворительности, и показала, что внутренняя жизнь буддистов и христиан имеет много общего; они могут быть объединены в глубинной части бытия, на уровне психической жизни, которую Элиот назвал опорой для поворота мира. Участники встречи не отстаивали никаких теологических или философских утверждений, все проходило в добром согласии.

Когда подошло время для следующего собрания, местом его проведения был выбран Киото. Мне казалось, что мы должны оставить субъективную область религиозного опыта и перейти к чему-то объективному. Возможно целая дискуссия могла бы сформироваться вокруг проблемы конечной реальности - при этом мы, христиане, могли бы объяснить, что именно мы подразумеваем под словом "Бог", отмечая, что верим не в запредельную антропоморфную сущность, а в высочайший источник бытия, давший нам возможность жить, двигаться... Буддисты, с другой стороны, могли бы объяснить, что они называют не-вещностью, бессодержательностью, пустотой и т. д. Таким образом, большая часть неправильного понимания могла бы исчезнуть подобно дыму; мы могли бы обнаружить, что у нас немало общего, в конце концов. И какой скачок произошел бы тогда в религиозном мышлении! Теперь я понимаю, что оказался наивным. Или это было следствием моего эллинистического образования.

Как-то, размышляя на эти тему, я поговорил с другом-буддистом, который собирался тоже принять участие в собрании. Он слушал доброжелательно, и его ответ, типично буддистский и очень интересный для меня, выглядел примерно таким: "Вы, действительно, думаете, что можете рассуждать о не-вещности, бессодержательности или пустоте? Вы действительно думаете, что Вы можете поговорить о Боге? Конечно, не можете! Вы есть часть пустоты; вы есть часть не-вещности; вы есть часть Бога. Все - едино".

И здесь ясно и точно я обнаружил нечто, проходящее красной нитью через весь дзен, независимо от того, излагал ли это в общедоступном виде Мастер или на эту тему философствовал ученый, а именно: нет двойственности, нет "Я и Ты" (увы - Мартину Буберу!), нет "Бога и меня". Все - едино. Этим так называемым монизмом пропитан весь буддизм Махаяны. Позвольте мне далее проиллюстрировать вышесказанное изложением беседы со знаменитым д-ром Судзуки.

Однажды старый философ читал лекцию о дзене западным людям в Токио. Он говорил о тишине, пустоте, не-вещности и благодетельном отдыхе, вкупе с глубокой мудростью, которая исходит из сатори. Когда он закончил, один из слушателей поднялся и, не без некоторого раздражения, воскликнул: "Но, д-р Судзуки, а как насчет общества? Как насчет других людей? Как насчет "другого"?"

После чего Судзуки помолчал немного с улыбкой и заметил: "А нет ничего "другого"!"

Нет "другого", и нет самости. Вот ответ, который он дал, и это в основном соответствовало ответу моего друга-буддиста. Что они подразумевали под сказанным (это вовсе не так просто или страшно как выглядит), я хотел бы обсудить позже; сейчас же давайте возвратимся к диалогу.

Мы, пятнадцать участников встречи, собрались в Киото, где провели замечательную неделю. Атмосфера была проникнута доброй волей и глубокой религиозной верой. Мы не только дискуссировали, но и сидели вместе в бессловесном диалоге, в молчаливом единении. Собрание было освещено беседой с выдающимся роши, который описывал с большим энтузиазмом свой опыт просветления, наполнивший его неописуемой восторженной радостью. Его ум, казалось, был напрочь разрушен, и в течение нескольких дней он не знал, где был или что делал. "Сатори не может никогда быть описанным или объясненным", - заявил он. Роши несомненно был просвещен и в слове Иисуса, процитировав: "Прежде, чем Авраам был, Я был".

Это, он сказал, было настоящим просветлением - без объекта, без двойственности, просто "Я".

Здесь мне хотелось бы сделать отступление и заметить, что я был поражен и тронут отношением, почтением, с которыми буддисты всегда говорили о Христе в моем присутствии. Нечто может скрываться от нашего взгляда, но все же я полагаю, что у них есть причина иногда не скрывать своего восхищения основателем христианства. В данном случае, слова роши дали мне пищу для размышлений. Я понял это так, что восприятие "Я" в его предсуществовании есть проявление истинного сатори. Здесь должно быть пояснено, что когда слова "Я был" возникают в глубине просветленного, это "Я" - не эмпирическая личность; это не маленькая самость, составленная из желаний, для которой нет места в дзене. Это "Я" - сама земля, сердце вселенной, истинное бытие, которое прорастает в глубинах и охватывает все сущее. Это - голос "большой самости", в котором тонет сознание "самости малой", поскольку оно - всеобъемлюще. Мне четко представлялось, что когда Иисус сказал "Я был", это "Я" было не "Я"-человеком, но тем самым вечным Словом, которое было в начале и которым все было создано. Иисус, я уверен, был так наполнен Богом, что больше не имел человеческой личности - Он был только вечным Сыном. Вот почему "Я", провозглашенное им, было таким же, о котором говорил Моисей, "Я есть тот, кто Я есть".

Наши беседы проходили за чашечкой кофе или зеленого чая, но иногда они были более формальными - с магнитофоном и представителями прессы. Возможно, читатель спросит, где эти разговоры нашли отражение и что мы вынесли из них. Пока тема предсуществования, полагаю, остается открытой. Пытаться решить подобные вопросы путем диалога - дело опасное и мудреное. На одном собрании профессор-буддист не без юмора отметил, что все мы чувствуем культурологическую и религиозную опасность. Ведь, в конце концов, если вы открываетесь для чужих взглядов, если вы признаете позицию другого, если вы обращаетесь с другим на условиях паритета, тогда один лишь Бог знает, что может случиться. Но риск в данном случае имеет смысл, и прогресс будет осуществляться. Так что, моя главная забота в настоящее время - восприятие буддизма. Я не могу помогать другим, чувствуя, что западное христианство (подобно всему западному), нуждается в необходимости переливания крови. Так или иначе, мы стали истощенными - стара ли теория об упадке Запада? - и нам нужны новые перспективы. Подобно тому, как новая эра открылась для христианства, когда Томас познакомил с Аристотелем своих современников в тринадцатом веке, новая эра могла бы быть открыта с усвоением некоторых идей и положений буддизма. И время подошло для этого, особенно теперь, когда мы видим, что христианство становится открытой религией, религией в движении, религией, которая взяла кое-что даже из эллинизма и коммунизма и достигнет относительного завершения лишь, когда прозреет истину глазами всех культур. Это и в самом деле так: претендующему на универсальность христианству нужно понимание других религий. И здесь могу добавить, что многие буддисты, которых я встречал, также являются интересующимися, и счастливы что-то почерпнуть из христианства.

Но теперь - о переливании крови. Чему христиане могут научиться у дзена? Или в такой книге как эта, более уместным было бы задать следующий вопрос: чему меня научил дзен? Прежде всего, мне кажется, дзен может дать полезную методологию для молитв. Позвольте мне объяснить, что я имею в виду.

Практически каждая религия учит людей, как следует молиться. Некоторые из них довольно примитивны в теологии и организации; но если они включают в себя молитвы или медитации, они уже достойны уважения и признания. В буддизме и индуизме всегда были люди - гуру и роши, - которые не только сами в совершенстве владели искусством медитации, но и могли провести своих учеников по извилистым тропам ума к высокой степени концентрации. Христианство тоже имеет подобные традиции (иначе разве могло бы оно сохраниться?). Впрочем, это касается и иудейства. Вспомним, как ученики просили Иисуса: "Научи нас молиться, как Иоанн учил своих учеников". Они ожидали, что Иисус будет Мастером молитвы, как Иоанн и другие раввины, которые путешествовали по стране. Отцы церкви тоже обучали, как следует молиться; а позже были люди подобные Игнатию Лойоле, странствующему в окрестностях Парижа и наставляющему паству основам медитации. Игнатий обладал методом, отраженным в его "Духовных практиках", который он старался донести до людей. Метод этот, приводящий к некоему подобию сатори, действен даже сегодня. Но вплоть до наших дней он понимается неправильно, связывается с рационализмом, с аргументацией, рассуждением и так называемой "дискурсивной (логичной) молитвой". А этого недостаточно современному человеку, тоскующему по мистике. Современные люди, подобно Гамлету, слишком погрязли в словах, словах, словах. Возможно, это следствие агрессии рекламы, льющейся из телевидения, радио - всего, что Маклюхан называет расширением нервной системы человека на всю планету. И людям не хватает глубокой внутренней тишины. А она может быть обретена благодаря дзену, как могла бы быть обретена и с помощью метода Игнатия, если бы он был правильно понят. В дзене есть простые способы открыть людям, включая христиан, внутренний мир, способствовать погружению в себя и созерцанию. Японцы, столь многого добившиеся в экономике, - весьма практические люди, и они усовершенствовали метод дзена, зародившийся в Китае: медитацию, владение дыханием, управление умом.

Но ключевой принцип дзена - не просто пребывание в позе лотоса. Ключ (или это так кажется мне) - в отрешенности, искусство которой хорошо разработано дзеном. Напомню, что все ответвления буддизма основаны на отрешенности, и что корни дзена - здесь.

 

"В чем заключается Благородная Истина о происхождении страданий? Наличие страстных желаний приводит к круговороту рождений, сопровождается завистью и жадностью, стремлением ко все новым благам, жаждой новых ощущений, желанием так или иначе увековечить себя, что и обусловливает все страдания.

В чем заключается Благородная Истина о прекращении страданий? В искоренении страстных желаний, отречении и освобождение от них, в непривязанности".

Этим Истинам соответствуют принципы дзена, включающие отрешенность и аскетизм, которые важны чрезвычайно. Нужно быть отъединенным от всего, даже от себя. Но отъединение в дзене вовсе не означает, что человеку следует обходиться разве что без спирта и табака (как это зачастую понимают христиане); понятие это значительно более глубоко, и включают отрешенность даже от самого процесса мышления, от образов и идей, от представлений, которые столь дороги западному человеку. И благодаря такому отрешению можно погрузиться в глубокую и прекрасную область психической жизни. Можно погрузиться в самую глубину своего бытия - или, если вы склонны к физиологическим объяснениям, внутрь живота.

В процессе этого происходит разъединение с теми подсознательными областями, в которых таятся инфантильные навязчивые идеи, бессознательные метания и тому подобное. Дзен с его отрешенностью, отъединением имеет нечто общее с психоанализом и даже может быть терапией для тех, кто способен и желает принимать такое лекарство. Но я написал об этом в своей небольшой книге "Точка спокойствия", и не хочу повторяться. Здесь же следует провести параллели между отрешенностью дзена и христианской созерцательностью Святого Иоанна Креста. Это сходство дает основание некоторым ученым полагать, что Св. Иоанн попал под влияние буддизма через неоплатонизм. Впрочем, на этот счет нельзя сказать ничего определенного.

Однако, отъединение, отрешение - это только одна сторона монеты. Отъединение от привязок нужно для того, чтобы нечто другое смогло воссиять в дальнейшем. Для буддиста это - его природа Будды. Вопреки расхожему мнению, истины дзен основываются на непоколебимой вере - вере в то, что каждая личность, пусть и скрыто, имеет природу Будды; вера в то, что, как наставляют Четыре Благородные Истины, есть все же выход из болота страдания и что человек может быть преобразован в момент просветления. Это следует особо отметить, поскольку приходится частенько слышать: мол, в дзене нет никакой веры, никаких основоположений, никаких истоков в "словах и буквах". В некотором смысле это верно. Поскольку созданы условия, чтобы никакие концепции не могли присутствовать в уме во время медитации. И с другой стороны, чтобы никто не мог указать на любую сутру со словами: "Именно в этом - сущность Дзена". Но, несмотря на вышесказанное, дзен пронизан духом буддизма, духом патриархов, духом сутр. И поговорив с людьми дзена, вы обнаружите это немедленно - есть в них глубокая вера; достаточно хотя бы прислушаться к беседам в храмах.

В христианском дзене эта вера может принять форму убеждения, в котором Бог присутствует в глубине моего существа или, другими словами, что я создан по образу Бога. Или же, по выражению Св. Павла: "Теперь не я живу, но Христос живет во мне". Самая глубокая и истинная сердцевина меня - это не сам я, но Бог. И в процессе внутренней работы христианского Дзена самость исчезает (здесь проявляется состояние муга или христианского растворения самости), и Бог живет и действует внутри меня; моя деятельность - больше не моя собственная, но деятельность Бога, который есть все и во всем. В конечном счете, нет ничего кроме Бога. Св. Павел провозглашает, что нет ничего кроме Христа. "Нет евреев и греков, рабов и свободных людей, мужчин и женщин; для вас - все едино во Христе". И в этом направлении развивается христианский дзен. Акцент, который я попытался сделать здесь, важен для меня: своеобразная вера необходима и для практики подобной дзену. Это - истина для любого типа глубокой медитации, и, вероятно, поэтому человек, подобный Олдосу Хаксли, который всерьез интересуется медитацией, но не особенно верит во что-либо, вряд ли добьется успеха. Вы не сможете по-настоящему отрешиться, лишь надеясь, что методика подвигнет вас во внутренние пространства. Можно, конечно, начать медитацию и без значительной веры, и многие люди, которые приходили к нам в Токио, так и делали, но время приходит, когда вера необходима, и без этого никто не достигнет многого.

Короче говоря, мне кажется, что христиане могут извлечь немалую пользу из методологии дзена, чтобы углубить свою веру. И здесь в Японии, с увеличением числа христиан среди и японцев и европейцев, это становится очевидным. К примеру, большая часть католических японских монахинь втайне практикует дзен, и я уверен, что у него есть будущее в пределах церкви. Несомненно, хорошо бы перенять эту методологию и начать снова учить людей как молиться. К сожалению, пока еще католические монахи и монахини обучают людей многим предметам - от ботаники до бизнеса по-английски, но мало кто учит, как следует молиться.

Есть, конечно, в методологии дзена еще несколько важных пунктов, кроме упомянутых здесь, но, думаю, лучше оставить беседу о роши и коанах для следующей главы. А пока добавлю только, что западный человек духовно истощен - созерцательная жизнь крайне упадочна в развитых и богатых странах. Западная цивилизация стала ужасающе одноплановой и негармоничной - до такой степени, что всерьез не видит разницы между компьютером и человеком. И на пике этого процесса, когда люди становятся вконец изголодавшимися по созерцательности и отрешению, они теряют рассудок и совершают сумасшедшие поступки. И это уже происходит. Кроме того, жутковато даже подумать, но такое происходит даже среди некоторых монахов и монахинь. Здесь есть люди, чьи жизни направлены к сатори, и все же им кажется, что все бессмысленно, если они не суетятся, производя шум под видом христианской благотворительности.

И даже если молодые люди инстинктивно и с нетерпением вглядываются в индуизм и буддизм с целью научиться созерцательности, не окажется ли это втуне, поскольку современное христианство создает образ религии, направленной вовне, к церкви, а не мистически - внутрь? Может, у нас слишком много суетного и слишком мало мистики? Слишком много теологической болтовни и недостаточно тишины в сознании? Слова, слова, слова! Возможно, поэтому нам и нужно переливание крови от Востока. О других важных вещах, которые следует перенять из дзена, мы поговорим ниже.

 

 

ГЛАВА 3

 

МОНИЗМ И ДУАЛИЗМ

 

Из вышесказанного ясно, что если христианство и буддизм скрещивают духовные мечи, то это - противопоставление монизма и дуализма. Как говорил мне старый роши, Бог должен исчезнуть, и только Джонстон должен остаться. То же соответствовало и точке зрения моего друга, который считал, что никто не может ничего сказать о Боге и Пустотности. Роши тоже имел это в виду, когда говорил о просветлении Христа, сопровождаемом словами "Я есмь". И д-р Судзуки отмечал это, говоря "Но здесь нет ничего другого". Итак, основной проблемой остается: "Есть многое или - только одно?"

Конфликт монизм и дуализма, конечно, создавал разногласия на Западе в течение многих столетий. И христиане давно предупреждены об опасностях проникновения в религию пантеизма и нигилизма, а также обо всех ужасных воззрениях, которых придерживались люди, подобные Экхарту, в четырнадцатом веке. Но теперь, когда чистый и свежий бриз диалога и терпимости овевает мир, мы можем начать задавать некоторые вопросы. Мы можем спросить: а что же хорошего в этом "монизме"? Что можем мы почерпнуть из него? Что он действительно означает? И действительно ли он - неприятель христианства? И какую весть он несет Западу?

Позвольте мне немедленно дать собственный ответ на этот вопрос. Я уверен, что христианскому Западу нужна крепость этого так называемого монизма. Современный человек ищет его, и более того, может понять его чувством христианина. Этого же, думаю, придерживался и великий Томас Мертон. Я имел счастье встречаться с семьей знаменитого трапписта в Гефсимании (к сожалению, наши встречи были кратки, так как он был отозван оттуда), и впоследствии мы обменивались письмами. Спустя некоторое время мы снова встретились в Японии, а позже я был потрясен, услышав о его внезапной кончине в Бангкоке: неисправный вентилятор, удар током… Я держал Мертона в курсе наших скромных опытов дзена, а следил за ними он с острым интересом. Из-за возможных юридических осложнений, я несколько перефразировал письмо вместо того, чтобы цитировать его. Но, насколько возможно, оно точно соответствует сказанному Мертоном.

 

Дорогой Отец Джонстон,

 

Большое спасибо за ваше любезное письмо. Мне было очень интересно услышать о сессине. Я сам полагал, что поза лотоса совсем не важна. Но возможно, отец Лассаль и сам хотел выглядеть похожим на сведущего человека в глазах японцев, и по этой причине поза может быть уместна. Проблема сатори более деликатна.

А поскольку я нахожусь слишком далеко от вас и не знаю точно, что происходит в Японии, то лишь попытаюсь высказать мнение, которое могло бы иметь некоторое значение.

Возможно, люди дзена имеют свое собственное представление о нашей вере в Бога. Возможно, думают, что она обязательно подразумевает дуализм и взаимосвязь "Я-Ты", что-то вроде отношения между субъектом и объектом. И, конечно, это сделало бы сатори недостижимым. Я удивлюсь, если они знают о Экхарте, который сказал, что это возможно - быть таким нищим, что не иметь даже Бога. И Экхарт здесь не дискутирует о христианском атеизме и смерти Бога. Он просто рассуждает об опыте, который обнаруживается ясно во всех формах апофатического мистицизма. Кроме того, люди дзена могут думать о христианском мистицизме, отталкиваясь от выражений "невеста" и "жених". Что тоже очень далеко уводит нас от сатори.

Но давайте посмотрим на вещь с другой позиции. Возможно, кто-нибудь симпатизирует отцу Лассалю, который хочет, будучи христианином, достичь окончательного сатори в ситуации, которая делает это психологически невозможным. Поскольку, чтобы добраться до истины сатори, нужно не иметь планов, связанных с достижением сатори христианином, нужно полностью отрешиться от каких бы то ни было планов. Возможно, люди дзена интуитивно подозревают, что христиане, практикующие дзен, находятся именно в такой психологической позиции.

Сам же я верю, что христианин может получить сатори столь же легко, как и буддист. Это - просто состояние, выходящее за все формы, образы, понятия, категории и т.п. Другое дело, что трудным это может сделать ныне практикуемый тип христианства. Вероятно, наилучшим сейчас будет использовать дзен для целей внутренней чистоты и освобождения от системного и концептуального думания, не беспокоясь о том, получим ли мы сатори. Но все же, если отец Лассаль чувствует, что это - его путь, я всецело за него. Пожалуйста, расскажите мне побольше обо всем этом. Есть ли немецкие книги Думоулина и Лассаля, переведенные на английский? Я пытаюсь просматривать их, но мой немецкий не слишком хорош.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш во Христе,

Томас Мертон.

 

По правде сказать, я не присоединяюсь ко всему, что Мертон пишет в этом письме. Вероятно, поза с перекрестием ног более важна, чем он полагает - хотя и не принципиальна. Кроме того, я не думаю, что кто-либо из нас, людей с запада, очень уж хотел бы быть добившимся реальных результатов в глазах японцев. И еще я думаю, что мы всегда знали достаточно хорошо: человек, стремящийся к сатори и при этом обремененный чем-либо, никогда не достигнет его. Собственно, эти незначительные замечания не умаляют глубины мыслей великого человека. Он четко и ясно указывает, что дзен выходит за рамки всех категорий и дуальности, и что христианство может делать то же. На определенных ступенях апофатического опыта (как дают понять мистики Рейнских земель) субъектно-объектное отношение исчезает. И это никакой не христианский атеизм или отрицание Бога, но просто другой путь осознания Бога. Об этом стоило поговорить, и я был очень благодарен весьма занятому Мертону за то, что он нашел время сесть за пишущую машинку и отстукать это письмо ко мне. Позвольте же мне теперь попытаться дополнить его идеи моими собственными.

На протяжении нескольких минувших столетий популярное христианство говорило о Боге дуалистически и даже антропоморфно. Я пишу: "популярное христианство", поскольку мистики, подобные Экхарту, анонимный автор "Облака", Св. Иоанн Креста и остальные никогда не были виновны в этом чрезмерном упрощении. Но популяризаторы христианства, проповедуя с кафедры, обычно говорили о Боге, как о находящемся где-то снаружи, - что Робинсон пригвоздил к позорному столбу в "Честности по отношению к Богу". Возможно, в какой-то степени это оказалось следствием интерпретации Библии, которое было слишком фундаменталистским, с буквальным восприятием Бога, который гулял в саду с Адамом, который сердился на своих людей, и к которому обращались "Отец". Популярное христианство имело прочную, пусть и бессознательную, тенденцию к тому, чтобы поместить Бога в какое-то определенное место, и эта тенденция все еще сильна. Сколько христиан, даже наиболее продвинутых во внутренние пространства, хотели поместить Бога или выше облаков, или (если такое неприемлемо для современного человека) в глубинах сердца или в центре бытия. Но во всех таких случаях, Бог есть где-нибудь.

Ну, теперь-то ясно, что ортодоксальный монах дзена отвергнет существование такого Бога, скажет, что тот не имеет никакого сходства с Богом его медитации, и вообще любой диалог с трансцендентным бытием исключен. И более того, он скажет, что подобное мнение уничтожило бы дзен. Совершенно естественным для него стало полное принятие не-дуальности. Он - последовательный противник всяких субъектно-объектных отношений в этой сфере; он - против такой деятельности анализирующего интеллекта. Как мог бы он принять идею того, что Бог есть там, а я есть здесь?

И конечно, немало верного в том, что отмечает Мертон. Христиане должны восстановить старую-старую философскую истину, о которой многажды твердили мистики, и которую хорошо разработал сам Акуинас: Бог не находится в каком-то определенном месте. Он - не там в значении, соответствующем "я здесь". Конечно, это верно, что мы можем воображать Его находящимся где-то - удобства ради, подобно тому, как мы можем написать красками изображения Бога-Отца. Но мы должны всегда помнить о неадекватности такого подхода, и иметь в виду то, что Бог - вне места. Он просто есть. Разместить Бога где бы то ни было - значит ограничить и заключить в пределы того, кто является неограниченным по определению. Если вы говорите что Бог - там, вы подразумеваете, что он - не здесь. Что абсурдно. И, возможно, много людей видели нелепость этого и поэтому отвергали Бога вообще. Таким образом, "Бог умер" - это волна, которая разрушает Западный мир.

Возвращаясь к писаниям христианских мистиков, мы находим там мужчин и женщин, чьи медитации (или созерцание) были весьма родственными тем, которым обучали Мастера дзена, - с обретением опыта, который стоит за субъектом и объектом. Особенно впечатлило меня в этом смысле "Облако". Английский автор в одном из своих маленьких трактатов, названных "Послание к Тайному Совету" (который я рекомендую каждому, заинтересованному в Дзене), писал, что нет никого неотступнее, чем Мастер в его действиях, направленных на избавление ученика от субъектно-объектных отношений. Он говорит: "Бог есть ваша сущность, (не "Бог есть в вас или в вашей сущности", etc.) однако ваша сущность - не сущность Бога". Просто быть! Потеряйте ощущение вашего собственного бытия для ощущения бытия Бога! Этот английский автор твердо пребывает в великой традиции "теологии отрицания", основанной Дионисием, развиваемой Рейнскими мистиками и достигшей кульминации в наставлениях Св. Иоанна Креста. Мертон тоже принадлежит этой традиции, вот почему он столь симпатизирует дзену.

Могло бы быть доказано, что эти уводящие прочь субъектно-объектные отношения не основываются на Библии, которая вполне дуалистична. Подобное воззрение иногда поддерживается даже такими знаменитыми теологами как Карл Барт - явный противник традиции Дионисия. Они рассматривают целый апофатический поток, достигающий высшей точки в учении Св. Иоанна Креста, как загрязнение монистикой прекрасной духовности, проистекающей из Библии. Но я вовсе не придерживаюсь таких убеждений. Если отвлечься того, что Библия не является целиком христианской, что она создана в рамках еврейской культуры, и если читать Библию внимательно, то можно найти там и зародыши семян теологии отрицания. Не то, чтобы этот мистический материал был представлен в терминах без-вещности, пустности и пустоты, поскольку евреи просто не говорили на эту тему. Но у них было свое собственное представление о том, что Бог - непостижим, что он не находится в определенном месте, и так далее. Они говорили о запрете делать образа, утверждая, что Бог не приветствует подобных вещей, поскольку нет человека, когда-либо видевшего его. Кроме того, история гласит, (и этот рассказ действительно трогает меня), что когда победоносный Помпей, переполняемый любопытством, шагнул в Святая Святых, чтобы увидеть, что там сокрыто, он ничего не обнаружил (как установлено в конце концов буддизмом!). Таким был еврейский путь, провозглашающий высшую непостижимость Бога. Кроме того, семена апофатической мистики разбросаны в трудах и Деутеро-Исайаса (или так лишь кажется мне).

Я полагаю, что обсуждаемая тема имеет большое значение для диалога с дзеном и для тех христиан, которые хотели бы практиковать его, оставаясь верными Богу. И вовсе не обязательно быть атеистом, чтобы сказать: "Бог исчезнет и только Джонстон останется". Это означает, что христиане могут практиковать медитацию подобную дзену, будучи искренне преданными Богу, но не делая его объектом размышлений. Бог - не есть, строго говоря, объект. Он - основа бытия. Если этого не понять, дзен будет назван атеистическим, и его проникновение в христианство будет воспринято резко негативно или подозрительно.

Но не следовало бы отвергать и дуалистический аспект реальности, всегда остающийся для христианина. И здесь мы приходим к знаменитой проблеме "один и много", которая занимала великие умы Запада от Парменида и Аристотеля до Акуинаса. Есть одно, и все-таки есть много. Это столь деликатная и трудная тема, что я не осмеливаюсь здесь пускаться в рассуждения, даже если бы у меня была способность делать это. Достаточным только отметить, что Аристотелевская традиция (которая, я уверен, еще что-то говорит людям), придерживается обеих ветвей - единственности и множественности. И все же я - не философ, я всегда думал об этом с позиции здравого смысла, подтвержденной опытом. Повседневная жизнь говорит, что есть много вещей; опыт, подобный получаемому в дзене, говорит, что есть одна вещь. Почему не прислушаться к обеим? Должны ли мы отвергнуть одну область опыта?

Точка зрения, которую я хочу предложить здесь: в христианской молитве должно найтись место для обеих граней действительности. Как и в дзене, она может быть безмолвной, лишенной образов, без субъектно-объектного отношения, вне диалога. В таком типе медитации все есть одно, Бог есть все во всем, "Я" потеряно. Такова - молитва мистиков. Но возможен и диалог между творением и Создателем, творением, которое восходит при Его поддержке, подобно Моисею, чтобы впоследствии выступать в роли заступника за людей и за мир. Обычно христианская молитва, переходящая в медитацию, - смесь обоих типов, когда есть моменты вне-образной тишины и моменты диалога с Отцом. Следовательно, обращаясь к практике, я должен предлагать христианам, которые интересуются и дзеном, использовать оба метода медитации. И пока они здесь, дать им следовать дорогой Духа - в соответствии со своими глубокими духовными инстинктами. И настанет время, когда они захотят быть совершенно безмолвными, при отсутствии субъектно-объектного отношения и во внутренней гармонии. И тогда они должны последовать этой склонности. У многих христиан, обучавшихся в рамках дуализма "Я-Ты", появлялись угрызения совести от занятий медитацией (я обнаружил такие тенденции у своих друзей-христиан, начавших заниматься дзеном), словно отказ от дуализма означал отказ от Бога. Но они должны отбросить подобные угрызения. Позвольте им входить в сферы апофатического опыта, наполненные красотой и необъятностью, и добродетелью Бога. Даже если это есть Бог в темноте. С другой стороны, если слова диалога поднимаются в сердце, если, например, они хотят повторять всем известную "Иисусову молитву" или взывать к Богу; если они хотят восхвалять и восславлять Бога или молить его о чем-то - позвольте им делать это. Позвольте им быть свободными. Дайте следовать за Духом.

Здесь же я еще раз подчеркиваю, что христианская молитва достигает совершенства, когда от "моего диалога с Богом" мы переходим к "христианскому диалогу с Отцом во мне". То есть, настоящая христианская молитва - не "моя" молитва, но - Христа. Это - голос Христа в пределах моей души, взывающей: "Авва, Отче!". Как прекрасно это делал Св. Павел! В такой молитве у нас нет самости (муга или санскритская анатта), с этих пор больше не я живу, но Христос живет во мне.

Здесь я хотел бы сослаться на высказывание Св. Григория из Ниссы, кого называют "отцом христианского мистицизма" (хотя я полагаю, что не он, а Христос - отец христианского мистицизма), где он говорит о движении сквозь безмолвие, наподобие дзеновского, с достижением высшей точки в воззвании: "Авва, Отче!".

"Затем я покидаю землю и миную срединные области воздуха; я достигаю прекрасного эфира, звезд и созерцаю их. Но даже там я пребываю недолго, и, проходя за них, становлюсь странником, который путешествует и изменяется, и осознает постоянство Природы, неподвижную Мощь, существующие по своим собственным законам, определяющим и сохраняющим все сущее, зависящее от несказанной Святой Мудрости. Так что мой ум должен стать отделенным от всего субъективного, подлежащего изменению, и спокойно пребывать в неподвижном отдохновении, с тем, чтобы, предаться родственному Ему, вечно неизменному; и лишь затем можно воззвать к Нему таким родным именем: "Отче!"".

Здесь слово "Отче" не является простым обращением; это то, что восстает из глубин бытия, когда, отрешенный от всего, пребываешь спокойно в неподвижном духовном отдохновении. Такой опыт может казаться удаленным в тысячи миль от дзена, но есть здесь и тождество - не только в безмолвии, глубоком отдохновении, отрешении и слиянии с целым, но также и в состоянии не-самости, когда слово "Отче" восстает в сердце. Читая Св. Григория и глубоких мистиков, видим, что этот крик души не исходит из эмпирической личности (которая утрачена). Это - воззвание Христа к его Отцу, Сына, предлагающего себя Отцу в любви Святой Троицы, Сына, о котором Св. Павел говорит: "Теперь не я живу; но Христос живет во мне". Так что христианская молитва заканчивается в контексте Святой Троицы. И это завершение сопровождается тревожащим парадоксом: имеет место быть диалог с сущностью, которая тотально одна.

Но будет ли чрезмерным упрощением говорить, что Восток считает основополагающим единение, а Запад - разнообразие? И что они необходимы друг другу? Или лучше сказать, что мистический Восток открывает нам путь, где все - одно, тогда как научный Запад прекрасно улавливает суть разнообразия и множественности? И они нужны друг другу. Возможно, мы должны уйти от необдуманных обобщений. Пока же я предпочитаю думать, что наш путь лежит в диалоге с дзеном.

 

 

 

ГЛАВА 4

 

ХРИСТИАНСКИЙ ДЗЕН (1)

 

В течение лета 1970-го я читал лекции о мистицизме в Сан-Франциско. Мне говорили, что Калифорния - центр йоги и колдовства, дзена и волшебства, наркотиков и нудизма, и всего такого, что есть под солнцем. Говорили, что здесь побывали всевозможные свами и роши, гуру и учителя трансцендентальной медитации, и что атмосфера здесь навеяна призраком Олдоса Хаксли, глотающего мескалин и претендующего на обладание Блаженными Видениями. Короче говоря, Калифорния была домом мистических истин и лжи. Во всяком случае, настоящие ли это истины, я не знаю. Но знаю, что я влюбился в распахнутый мир Калифорнии, с захватывающей дыхание красотой Биг Сура. Частица моего сердца осталась в Сан-Франциско.

Я старался придать моим занятиям налет академичности (в конце концов, положение к этому обязывало); но, чувствуя, что теоретическую часть следовало бы подкрепить практикой, я пригласил студентов и вообще всех желающих проводить в медитации по сорок минут ежевечерне. Не могу сказать, что моим намерением было направить их по мистическому пути; просто дать им некоторый соответствующий опыт с ощущением вкуса мистического безмолвия (это, я уверен, возможно) и познакомить с медитацией, которая осуществлялась бы без мыслей, без образов, без желаний, во внутреннем единении и мире. Делать это я попытался посредством нескольких простых методов, с кратким пояснением - в общих чертах. Я хотел минимально загружать студентов теорией - чтобы они могли просто "сидеть".

К моему удивлению на занятие явилось человек пятьдесят или шестьдесят, многие подходили уже после начала. Итак, мы сели в университетской часовне - лицами к стене и не думая ни о чем. Понятно, выглядело это значительно менее впечатляюще, чем в торжественных залах медитации в Энгакуджи или Эйхейджи. У нас отсутствовал особый упор на стиль. Бывшие уже в употреблении подушки и одеяла - вместо специальных красивых подушечек, называемых "дзафу", не было удобных мест для медитации, расположенных "по линеечке", да и всей дисциплинировавшей атмосферы храма дзен. К тому же "западным" ногам не легко принять позу лотоса, и "западные" спины так и норовят ссутулиться. Но, несмотря на все это, в зале воцарилась успокаивающая тишина (опоздавшие чувствовали это немедленно), ощущение общности и атмосфера сверхъестественного присутствия. С некоторыми студентами, жаловавшимися, что "просто сидение" приводило их к чувству изоляции, мы начинали и заканчивали занятие исполнением хорошего старого гимна: "Мы - едины в Духе, мы - едины во Всевышнем…" Даже воспоминание об этом причиняет мне острую ностальгическую боль по тем счастливым дням. И несмотря на то, что наши занятия были не более чем скромной попыткой, они убедили меня, что дзен в некотором виде или форме имеет будущее в рамках христианства. Западному христианству, я повторяю, нужен подобный тип духовной практики - люди стремятся к нему.

Была там, правда, небольшая оппозиция, но все же меньше, чем я ожидал. Я признаюсь, что могу понять чувства своих критиков. Примирение мировоззрений требует некоторого времени, чтобы вписаться в психологию даже достойных людей, и я увидел сразу, что засилье восточных религий в последнее время смущало немало убежденных христиан в Калифорнии. Они не знают, обрушить ли проклятия в духе Феллини-Сатириконовского конца Римской Империи (апокалипсическое предзнаменование конца Запада), или сказать "добро пожаловать" - с примирением, пониманием, сотрудничеством и доброжелательностью. Я не был удивлен тому, что некоторые рассматривали меня как буддийского миссионера, пришедшего свалить идолов христианства. Для такого радикально консервативного ирландского католика, как я, это оказалось несколько болезненным. Ирландцы все еще меня немного поддерживали. Я всегда чувствовал, что мои верные парни-земляки принадлежали к людям, наименее открытым мягкому бризу духовности, дующему с Востока. Они куда более естественно чувствуют себя дома с "Да здравствует славный Святой Патрик", чем в позе лотоса, они смотрят с тревогой на шафрановые робы, бороды, и босые ноги - то, что связано с эзотерикой Востока. И напротив, я обнаружил что, если кто-то хочет заняться практикой, близкой дзену, гортанный тевтонский акцент подходит лучше, чем ирландский, который в Соединенных Штатах чаще связывают с Ирландским кофе, а не с восточными занятиями; и многие здесь, не скрывая удивления, как на развлечение приходили послушать ирландца, говорящего о дзене. Увы, в таких обстоятельствах как можно в одиночку преодолеть границы времени и пространства, входя в безмятежную атмосферу чистой без-вещности?

И поскольку неправильное понимание могло возникнуть, я подумал, что лучше называть практику "христианским дзеном". И смыслом ее стало бы очищение. Но и это было несколько неудобно, ввиду того, что я недавно опубликовал книгу, в которой отражал все нападки на "христианский дзен", как приводящий умы в замешательство. Теперь я был обязан отвечать за свои слова. Несомненно, подобные идеи всегда будут спорными, и кое-кому они не понравятся. Тем не менее, после долгих раздумий, я считаю, что практика "христианского дзена" может быть результативной - при индивидуальном подходе. И весомый аргумент в поддержку этого - уже упомянутый факт, что некоторые Мастера допускают существование методик дзена в христианстве. Возможно, они не расценивают наши разработки столь высоко, как свои собственные - вопрос спорный, - но признают их. А если признают, то отчего бы не применять их в действии? Теперь же позвольте мне обрисовать вкратце, как я вводил предмет дзена и как некоторые реагировали на это.

Прежде всего, я почувствовал необходимость определить различие между дзеном и дзен-буддизмом. Последний является ответвлением буддизма которое, считается, зародилось в Кантоне в шестом веке, когда индийский монах Бодхидхарма, после пребывания в медитации в течение девяти лет, наконец достиг просветления. Он так долго и упорно сидел лицом к стене, что его руки и ноги совсем ослабели. А потому маленькие безрукие и безногие статуи Дхарма Сама можно все еще отыскать в Японии. Бодхидхарма - личность легендарная, ученые же говорят, что дзен появился от слияния буддизма Махаяны и таоизма. Несомненно, индийское происхождение все еще отмечается в словаре. Санскритская майя превратилась в макио, дхиана стала ч'ан в Китае и дзен в Японии; самадхи - санмаи, и так далее. Дзен-буддизм остается весьма значимым, особенно это касается двух больших сект - Сото и Ринзаи, где дзен строго сохраняется в первозданной чистоте. Это касается дзен-буддизма.

С другой стороны, дзен, как общее направление, дает нам медитационные практики, которые вовсе не должны принадлежать лишь буддизму. Конечно, это не привычные нам медитации, в которых присутствует логика, прослеживаются причины, мысли, заключение. Здесь предпочтительно такое состояние сознания, когда мы проникаем в суть вещей; оно распространяется на весь день, так что можно сказать, что человек находится в дзене, гуляя, работая, обедая; дзен является жизнью. Это медитация без объекта. Это то, что я назвал "вертикальной медитацией", что иногда описывается как "идти внутрь", прорываясь через слои сознания к глубинам своего духа или к центру своей сущности. Можно не обращать никакого внимания на мысли и образы, которые скользят по поверхности ума. Можно просто игнорировать их, предаваясь более глубокой деятельности "Я". В условиях христианства, может быть, лучшим было назвать иакое состояние скорее созерцанием, чем медитацией. Во всяком случае, подобные ментальные упражнения описаны известными христианскими мистиками. Они, как и в дзене, иногда говорят о темноте, пустоте, безмолвии, вне-вещности. Введено даже понятие "темная ночь", но не потому что такое состояние в какой-то степени тягостно, а из-за отсутствия в уме четких мыслей и образов. Кроме того, существует понятие "облака незнаемого", поскольку человек как бы пребывает внутри облака - без ясных образов и идей. Иногда говорится и об "обдумывании ничего"; но мне этот термин нравится меньше, потому что может вызвать ошибочное представление: мол, дзен или созерцание являются чем-то бесполезным. Более подходящее слово - "сверх-мышление".

Эта медитация экзистенциальна потому, что ум не поглощен образами прошлого или будущего, правого или левого, верхнего или нижнего. Мы просто в настоящем (в положении лотоса можно почувствовать, как твоя сущность словно бы заперта здесь), в вечном "сейчас", лицом к лицу с действительностью - как два зеркала. И таким путем можно когда-нибудь достичь высшей точки трансформирующего сущность опыта - так называемого сатори. Поза тела при этом имеет немалое значение, поскольку в дзене важно направлять внимание вниз-внутрь. Такая установка входит в противоречие с деланием западной молитвы, когда на протяжении двух последних столетий наблюдалась тенденция к умствованиям; верующие не погружались вглубь, в свою сущность, в результате чего многие христиане, даже монахини и священники, оказывались за бортом в моменты эмоционального кризиса. Вероятно, этого не происходило бы, если бы их сознание фокусировалось на уровне живота - по дзену.

Примерно таким было направление моих объяснений. Сейчас часто говорится, что нельзя понять дзен, не выполняя практики, ничто не заменит опыта. Похоже, так оно и есть. Но все же я встречал людей, которые схватывали идею довольно быстро, даже до того, как они действительно занялись "сидением". И осваивали его гораздо быстрее, чем люди предыдущего поколения. Для последних во всех этих разговорах о внутренней темноте и пустоте было так много вздорного; и даже духовные писатели старались не особенно затрагивать эти темы. Они вроде бы чувствуют, что попадают в область психической жизни, которая могла быть закрытой или подверженной чему-то дьявольскому и которую, в любом случае, следует касаться весьма осторожно. С другой стороны, наши современники более предрасположены к тайным знаниям. Почему?

Одна причина, я полагаю, - в широком распространении психоанализа. С учением Фрейда в массы проникло представление о внутренних движениях психики, подсознательном беспокойстве, детских навязчивых идеях, архетипах и т.д. Люди познакомились с описанием ума, как айсберга, поднимающегося из воды лишь на малую часть своего огромного объема. И теперь им не трудно представить себе глубины за глубинами ума, глубины обычно бездействующие, пока их энергии не будут освобождены чем-то вроде дзена. И когда им говорят о медитации, в которой осуществляется проникновение через слои сознания в самый низ, вглубь, они схватывают эту идею.

Есть, я полагаю, и другая причина, почему современные люди достигают результатов в дзене довольно легко, хотя я боюсь, что меня могут неправильно понять. Тем не менее, это - широкое распространение наркотиков. Я никоим образом не поддерживаю их применение. Я никогда не экспериментировал с ними сам (возможно, у меня не хватало смелости), и был достаточно подготовлен, чтобы верить в ужасы, которые о них рассказывали. Все, что я хотел бы отметить здесь - наркотики, кажется, вводят людей в мир внутренней, психической жизни, что имеет что-то общее с дзеном и мистикой. Я не имею в виду, что опыт, ими даваемый, - такой же как и в дзене; нет, эффект совершенно другой, - но какие-то психологические аналогии, кажется, прослеживаются. В результате, люди, принимающие наркотики, понимают кое-что и в дзене, поскольку в них пробуждено понимание того, что в нашем разуме существуют глубины, достойные исследования.

Не раз я слышал о людях, начинающих с наркотиков и заканчивающих дзеном. Несомненно, такое завершение весьма желательно.

Были и серьезные христиане, которые с трудом понимали суть дзена. Я не беру людей предубежденных, но - других, которые были открытыми, но оставались в недоумении. Их проблемы, думаю, можно свести к трем.

Первая - связана с местом Бога в дзене. Я уже говорил на эту тему, и нет нужды к ней возвращаться.

Во-вторых, проблема места Христа в дзене. Некоторые чувствовали, что в христианском дзене должна быть ориентация на Христа. Однако, где же Христос в этой пустоте, вне-образной темноте? Это - важная проблема. Я считаю, что христианский Дзен может быть ориентирован на Христа, но оставляю эту тему для следующей главы.

Третьей проблемы можно коснуться и здесь. Меня спрашивали: "Но чем дзен отличается от "квиетизма"?

Квиетизм - одно из таких слов, которыми обмениваются якобы просвещенные люди, ничего толком не зная об их значении. Если я понимаю термин правильно, что не факт, это - вид бездеятельности, который проник в созерцательную молитву в семнадцатом веке, принял форму подавления думания и активности. Несомненно, это было абсурдным искажением реальной вещи. Аналогичные искажения существуют и сегодня, когда люди столь озабочены нападками, что остаются по ту сторону вопроса. Я полагаю, что к дзену следует относиться очень серьезно, насколько возможно сидеть в спокойной тишине, наслаждаясь чем-то вроде физической эйфории, которая сама по себе не имеет религиозного значения и не делает никого мудрее, чем прежде.

Но должно быть отмечено, что литература дзена, ничуть не менее христианской, заполнена анафемами против подобных вещей. "Бониари дзен", что означает "дзен на холостом ходу", резко осуждают истинные Мастера, которые прямо настаивают, что дзен далек от бездеятельности, истинный дзен требует фантастического усилия ума и воли, и тела. Мысли не должны быть просто подавляемы. Как утверждается, верхние уровни сознания игнорируются для того, чтобы можно было сконцентрироваться на более глубоком уровне. Или другими словами: быть поглощенным не мыслями, а сущностью бытия, из которого мысль берет свое начало. Здесь лежит сама истина. Нет никаких определенных вопросов, позволяющих уму яростно набрасываться на любую тему. Глубоко внизу существует концентрация, которая есть тишина, но тишина интенсивная; люди, практикующие дзен, вынуждены использовать все свои силы и энергию, чтобы прорваться. И ключ к этому - отрешение, о котором мы говорили. Короче, квиетизм может быть опасным и в дзене, и в христианском созерцании; но, правильно понятый, дзен не квиетичен. Каждый, кто побит палкой-киосаку, знает это.

Кроме того, если квиетизм означает отрицание деятельности таким образом, что человеком не делается никакой работы, ясно, что это вовсе не про дзен, который всемерно подчеркивает необходимость работы. На самом деле, выполнение работы с тотальной концентрацией и энергией - один из видов практики дзена и заменяет сидение в холле медитации. Это часто говорилось Мастером.

Далее, можно было бы определить квиетизм в более широком значении этого слова. Для христиан он должен бы означать что-то, что не есть Бог. Для дзен-буддистов - нечто иное. А в практических целях и те, и другие говорят об одном и том же. Дело в том, что если вы хотите идти до конца, вы не должны оставлять себе ничего суетного. "Ничто, ничто, ничто, - говорил Св. Иоанн Креста, - и на горе ничто". Это означает отказ не только от спирта и от табака, но и от всех мыслей и желаний (даже мыслей и идей о Боге), от всего виденного, от чувственного опыта и т.д. "Восхождение на Гору Кармел" представляет собой подробное перечисление всего, от чего вы должны отречься, особенно - от заманчивых духовных переживаний, на которые ум так падок. Если человек не отрекается от всего, чем он обладает, он не может быть моим учеником. И все означает все. Как часто люди, испытавшие блаженную эйфорию самадхи, цепляются к ней, прекращая дальнейшее движение. Думаю, это форма квиетизма, которая препятствует прогрессу. Св. Иоанн Креста говорит о таких зацепках как о тонкой нити, обмотавшей ногу птицы, которая не дает ей взлететь в ясное синее небо к безмятежной свободе. Буддийский писатель создает другой образ. Человек стоит в вагоне метро, опираясь на свою трость. Поезд дергается. Человек должен отпустить трость и схватиться за поручни, в противном случае он упадет. Так отпустите вашу трость. Пусть падает. Не цепляйтесь за нее, или рухнете вы.

Я пишу об этом, чтобы подчеркнуть фундаментальную природу истинной мистики, независимо - буддийская она или христианская. Ничего не должно оставаться неотброшенным - ни поиски дивного опыта, ни тревожные ожидания. Но давайте отметим, что отречение - лишь одна сторона всей картины. А в ней и глубоко запрятанные сокровища, и драгоценный жемчуг. И чтобы найти их, страдание имеет смысл.

 

 

ГЛАВА 5

 

ХРИСТИАНСКИЙ ДЗЕН (2)

 

Некоторые Мастера допускали, что дзен можно отыскать не только в буддизме, но и в других религиях. Если это верно, то он должен существовать и в рамках христианства; в таком случае задача христианства - найти дзен, развить его и применить к нашим дням с помощью Востока. Но где же дзен в пределах христианской традиции?

Признаюсь, терпеть не могу утверждений, что дзен обнаруживается в христианстве точно в той же форме, как и в буддизме. Это одно из упрощений, которым подвержены и христиане, и буддисты одинаково, но я не очень хочу потерять всех моих друзей. Однако могу спокойно сказать, что существует христианское самадхи, всегда занимавшее почетное место в духовности Запада и, я уверен, максимально приближающееся в этой части к дзену. Это то, что и названо мной христианским дзеном.

Я уже упоминал о практике самадхи, процветающей в знаменитых школах духовности, традиции которых коренились в богатой культурной почве средневековой Европы. Были школы систерциев, доминиканцев, кармелитов, францисканцев и другие. Затем, в викторианскую эпоху, существовали школы мистики в Рейнских землях, во Фландрии и даже во флегматичной старой Англии. Не говоря уж об известных ортодоксальных школах, которые дали нам "Добротолюбие" ("Филокалия") и наставления о молитве сердцем. Все эти школы имели свои пути, ведущие к созерцательной тишине и миру - за пределами слов, образов, идей и желаний. Созерцательному опыту давались различные названия. Автор "Облака" поэтически описывает его, как "невидящее движение любви". Невидящее - поскольку не содержит никаких мыслей и образов, существует лишь в качестве "ничего"; это - не более чем легкое и простое внутреннее движение любви в безмолвии.

Кроме того, тот же автор называет подобное переживание "обнаженным намерением желания". Упоминание желания указывает на элемент любви, тогда как нагота, или обнаженность, традиционно используется в христианской молитве, чтобы указывать на полное отделение от всего, даже от мыслей, образов и желаний. "Будь уверен, что (душа твоя) обнажена", - говорит английский автор ученику, многократно предупреждая, чтобы тот был "неприкрытым" в своем устремлении к Богу. Другие авторы говорят о "безмолвной мистике", указывая, что за всеми мыслями и речами там лежит область утонченной тишины. Кроме того, упоминают "духовный сон", поскольку это состояние имеет глубину и тишину, и силу, как прекрасный сон, который дает наслаждение. Св. Иоанн Креста (мой гуру) называет его "живым пламенем любви", имея в виду динамическую природу такого самадхи, которое становится ревущим пламенем, завладевает всем существом и приводит человека к тотальному забвению себя. Тот же автор пишет о нем, как о темной ночи - из-за духовной обнаженности и отсутствия мыслей, что характеризует состояние глубокого самадхи. Терминология эта проистекает из трудов значительно более раннего автора - Дионисия.

"В серьезной практике мистического созерцания отбросьте прочь чувства и работу интеллекта, и все то, что чувства и интеллект могут воспринять, и все то, что есть и чего нет, и устремитесь вверх к непознаваемому, так высоко, насколько возможно, к объединению с Ним, который - над всеми вещами и над всем знанием. Постоянно и абсолютно изымая из себя все - до полной чистоты, отбрасывая все и освобождаясь от всего, ты будешь вознесен к лучу Божественной темноты, которая превосходит все бытие".

Этот яркий луч божественной темноты пронзает всю апофатическую школу мистики, главным представителем которой является Св. Иоанн Креста. А вот сестра Тереза в меньшей степени делает упор на темноту. Для нее самадхи - это состояние пребывания в центре собственного внутреннего замка, в глубине своего бытия. Оно имеет отношение к внутренним, духовным чувствам - слышанию, касанию и обонянию, таким образом добавляя богатства пустоте внутренней тишины.

Каждая школа имела собственный характерный метод, но одно было присуще им всем - придание особого значения любви или божественному милосердию. Здесь, конечно, происходит интуитивное восхождение к Священным писаниям, особенно к текстам, которые говорят: тот, кто любит, знает Бога, а тот, кто не любит, не знает Бога. Просветление - это плод любви, похожий на свечу, которая дает свет и способность видеть. "Предложи свечу пламени", - пишет автора "Облака", прося нас осветить наши сердца огромным пламенем, которое - любовь Бога. Любовь ведет людей вплоть до психического уровня, где пребывает самадхи (думаю, это - истинно и для человеческой любви), и где мудрости можно коснуться. Для созерцания любовь не столь важна, как для обретения прекрасной Мудрости, которую столь ценило средневековое христианство. "Если кто любит меня, он будет любим и Отцом моим, и будем ведомы Духом…". Дух мудрости дается тем, кто любит.

Что касается техники, приводящей людей к самадхи, западная традиция значительно отличалась от дзена. Не было и речи о позе лотоса, лишь вскользь - о положении тела. Впрочем, кажется, отмечался интерес к дыханию, особенно в Восточной церкви и в традиции, которая процветала вокруг Горы Афон. Но большая часть этих методик была утеряна или забыта, и далее духовность Запад развивалась в основном путем умствований.

Люди приводились к медитации через чтение Священных писаний и размышление об их содержании. Постепенно эта дискурсивная медитация переходила в нечто более простое (подобное дыханию или повторению слов), и, в конечном счете, в бессловесную и надконцептуальную тишину, которая и есть созерцание, или - если вы предпочитаете иное выражение - христианское самадхи. На эту ступень должны были перейти все, кто серьезно посвящал себя внутренней молитве. И это было обычным развитием медитации.

Именно так меня учили медитации, когда я был послушником. Мне велели брать Библию, или несколько книг о Библии, и обдумывать их, и усваивать, и молиться. Для начала это было довольно хорошо, и я тоже рекомендовал бы начинать таким образом. Моя единственная претензия: в религиозных установлениях, как того, так и нашего времени, ничего не продвигалось дальше изучения Библии и молитв. Старая средневековая традиция проведения людей через различные этапы самадхи была в общем-то потеряна. Просто не принято было знакомить людей с надконцептуальными формами молитвы; впрочем, и "мистицизм" не был хорошим словом. Разумеется, если люди случайно выходили на самадхи или активно предпринимали что-то подобное на свое собственное усмотрение, как это делали многие, их ничто не останавливало, но квалифицированной и эффективной методологии в этом направлении существенно не доставало.

Олдос Хаксли и другие упрекали иезуитов в причастности к упадку мистики в Европе девятнадцатого столетия, обвиняли сыновей Игнатия в обучении такому типу молитвы, который был скорее математикой, чем созерцанием. Но, возможно, это не вполне справедливо. Дело здесь в другом. Прежде всего, уместной считалась предусмотрительность в сокрытии мистики - ввиду волны мистики ложной, которая произвела опустошение в религиозной жизни более раннего периода. Затем сказывался дух времени (мои немецкие друзья, если я слышу их правильно, называют его Zeitgeist), когда серьезный удар был нанесен монастырям - как и сегодня общество не препятствует их разрушению. Последнее столетие отмечалось духом наукообразности, рационализма, догматизма, который ценил понятия, образы, математику, идеи, однако был поставлен в тупик безмолвной темнотой мистической мудрости. Все это способствовало нарушению мистической традиции. Добавьте к этому общий упадок сил Запад в течение последнего десятилетия, и вы поймете, почему так много религиозных орденов утратили свою мистику, и с нею - свое прозрение.

Таково положение дел, при котором дзен и другие формы восточной мистики появляются на горизонте. Я уверен, они имеют, что сказать нам. Я уверен, они могут помочь угасающим религиозным орденам разрешить некоторые свои проблемы и произвести преобразования. Они могут помочь и мирянам-христианам достичь самадхи. Встретившись с подобным феноменом и желая почерпнуть учения из сокровищницы Востока, человек с Запада может занять одну из двух позиций.

Первая: он может выбросить за борт свои собственные традиции, чтобы принять все восточные. Пренебрегая гигантами собственного прошлого, он может сесть у ног роши и пытаться достичь сатори, который передается из рук в руки через многие поколения со времени Бодхидхармы, и даже со времен Будды. Таким образом, он вошел бы в поток восточного буддизма, и если он - христианин, то сумел бы ввести свой сатори в рамки христианства. Кое-кто из людей Запада пошел по этому пути.

Сам я, однако, никогда не мог так делать. Возможно, Юнг и Элиот дали мне слишком глубоко прочувствовать мощность традиции и силу тех архетипов, которые прочно укоренились во мне. Юнг с восторгом отзывался о дзене и йоге, но при этом утверждал, что в своей восточной форме они не подходят западному человеку, который имеет другие традиции и архетипы. Широко известно его высказывание, что Запад имеет собственную йогу, возведенную на фундаменте христианства. Здесь, думаю, он имел харизматическую вспышку прорицания, которое скоро будет исполнено. Наряду с Юнгом, Элиот говорит нам, что прошлое есть настоящее, оно живет в нас, являясь частью нас, подталкивая нас. А если это так, то возможно ли отбросить прочь свое прошлое и заменить другим? Возможно ли выкинуть западные архетипы и заменить их восточными? Для меня - нет. И несмотря на двадцать лет жизни на Востоке, несмотря на мою очень глубокую любовь к Японии, я все еще чувствую себя неисправимо западным и даже, увы, неисправимо ирландцем. Очевидно, не стоит и говорить, что моя собственная традиция преобладает - и это не моя уверенность, а констатация факта.

По этой причине мне всегда казалось, что психологически реалистичный путь - пребывать в русле собственной традиции и лишь брать наиболее подходящее и ценное из другой. В частности, таким образом работают ведущие религиозные ордена - доминиканцы, францисканцы, иезуиты и т.д. - пересматривая свои мистические традиции, они обнаруживали утраты и обогащали их духовно тем, что предлагал Восток. Правда, это приводило отчасти к отказу от апостольских радостей - преподавания математики, участия в демонстрациях и походов на базары. Но подобная жертва, несомненно, имеет смысл.

О переливании крови - изучении всего, что возможно, и интеграции с учетом нашего прошлого - я уже рассказал кое-что в предыдущей главе. Теперь позвольте добавить еще несколько слов. Как дзен может подкорректировать и сделать более важной традицию созерцательности в христианстве, которая находилась в упадке более тысячелетия и теперь крайне нуждается в восстановлении? Прежде всего, думаю, учения подобные дзену могут помочь нам подправить и демифологизировать многое в теологии, которая опирается на христианскую мистику. Позвольте объяснить, что я имею в виду.

Традиция иудео-христианства, как хорошо известно, - чрезвычайно теоцентрична. Все зависит от Бога. Такое положение проистекает в основном из Библии, где все приписывается управлению Яхве. Если дождь падает, это - работа Яхве. Если кто-то сбивается с пути, Яхве укрепляет его сердце. Если человек умирает, это Яхве поражает его. И так далее. Это особенно подчеркивается при отношении Бога к человеку: Авраам, Моисей и Павел ничего не достигали своими собственными средствами, своим собственным аскетизмом, своей собственной молитвой. Все было даром Яхве. И такой подход был перенесен в мистическую традицию христианства, где все было работой Бога, и деятельность человека не заслуживала особого внимания.

То, что я назвал "христианским самадхи" имеет отношение к внушению свыше в процессе созерцания, поскольку является чистым даром одного лишь Бога, наполняющего душу.

Теперь об этом можно говорить открыто. В конце концов, сие - истина, и евреи были правы, передавая все Богу. Но здесь таится ущербность - люди становятся ленивыми в развитии способностей, необходимых для мистики. Еще один пункт, довольно неприемлемый для современного человека, максимально антропоцентричного и имеющего трудности с терминологией, - непрерывные (и, на его взгляд, бесполезные) разговоры о Боге. Он демифологизировал действие Бога в сфере природы, обнаружив множество следственно-причинных связей, и ему трудно воспринимать мистическую теорию христианства, которая постоянно уповает на прямое воздействие Бога и строго теоцентрична.

По сравнению с этим, дзен предельно отцентрирован на человеке и экзистенциален. Вам просто говорят, чтобы вы сидели и добивались успеха в вашей работе. Инструкции относятся к вашему позвоночнику и вашим глазам, и вашему животу; дается практический путь к самадхи, в нем не слишком много теории. Вам предлагают верить лишь в то, что вы обладаете природой Будды и что просветление возможно.

Здесь есть нечто и для христианства. Терминологические сложности в дискуссиях о достигнутом деятельностью и внушенном в процессе созерцания, об обычной и высшей молитве, о "gratia gratis data" и "gratia gratum faciens" - все затруднения можно тихо и удобно разрешить. В них нет особой необходимости, поскольку сам опыт - очень прост. По-моему, мы могли бы обойтись даже без слов, заменив размышления "христианским самадхи". Эта практика должна бы иметь хороший эффект наряду с другими духовными традициями, которые используют слово. К тому же, "созерцание" (contemplation) - латинское слово, калька с греческого theoria. Но должны ли христиане навсегда прикипеть к эллинистическому словарю?

Использование общедоступного языка и методики сделает возможным для многих людей приобщиться к христианскому самадхи. Это будет огромным благом для христианства - особенно для католического христианства, люди которого теряют преданность, теряют интерес к четкам, крестовому пути, послушничеству - всему, что повсеместно поддерживало веру в прошлом. Я не говорю, что нужно отказаться от подобных практик, но они могут быть заменены простым созерцанием, доступным каждому, было бы желание. Прежняя христианская созерцательность годилась для элиты - францисканцев, иезуитов, доминиканцев… Но бедный мирянин, обыватель, оставался в стороне. А в этом нет необходимости. Созерцательность, также как литургия нынче, может стать доступной каждому. Вредная стена, которая отделяла общенародное христианство от монашеского, может быть сломана, чтобы все ищущие имели возможность обрести внутреннее зрение, достичь самадхи.

Нет, я не хочу сказать, что роль бессребреников-францисканцев, мудрых доминиканцев, изощренных иезуитов и т.д. пришла к счастливому концу. Нет, им, с их наработками в созерцательности, следует быть руководителями для остальных. Таким образом, они оказали бы большую услугу обществу и миру. Но если они не станут способствовать делу, которое может сделать мир лучше, они просто перестанут существовать. У них, не приносящих пользу обществу, не будет повода к существованию. Другие займут их место.

 

 

ГЛАВА 6

 

ХРИСТОС

 

Говоря о дзене с христианами, я сталкивался с недоуменным вопросом: "А как же насчет Христа? Как Христос совмещается с этой пустотой, этим отсутствием всего, этой темнотой, которая превосходит мыслимое?"

Вопрос очевидный и неизбежный. Даже малыши в детском саду знают, что Христос - в центре существования и что исключение Христа из религии привело бы к ее краху. Далее… Естественно, люди с осторожностью относятся к той христианской молитве, которая, как им кажется, лежит в стороне от Священных писаний (вне зависимости от слов и букв) и исключает любые размышления и образы Христа, ради того, чтобы войти в темноту и пустоту. И разумеется, серьезный вызов человеку достаточно глупому - ни с того ни с сего болтать с ним о христианском дзене.

Я же считаю, что христианский дзен должен быть дзеном именно христианским, Христо-центристским, и опираться на Священные писания. Но я спрашиваю себя, не можем ли мы, благодаря дзену, разработать новый христианский метод, метод, который менее дуалистичен и более "восточен". Это утверждение может прозвучать странно (если вообще что-либо может еще показаться странным в сумасшедшей современной Церкви), но полагаю его разумным.

Позвольте мне вернуться к сказанному ранее. Диалог между буддистами и христианами не означает просто того, что они сидят кружком, потягивая зеленый чай и приятно поводя время в безмятежной атмосфере вселенской доброй воли. Это означает, что они учатся чему-то друг у друга. Они постигают новые идеи, новые отношения, новое понимание. И именно сейчас мы можем почерпнуть из буддизма новое понимание для наших христианских методик.

Нам следует быть открытыми в восприятии, так же, как делали это наши предшественники. Христианство, в конце концов, начиналось как еврейская секта, но Августин, Григорий и остальные не были всецело уловлены, захвачены, подмяты лишь оттого, что учение исходило из иудейства. Они были воспитаны в греческой культуре; но они внесли греческое мировоззрение в еврейское откровение, и так христианство взращивалось и обогащалось. Но если Августин и Григорий приняли учение от евреев, не понимаю, почему нечто восточное непременно должно взять верх, полностью захватить и поглотить нас. Люди Востока будут иметь свое собственное понимание, свои собственные отношения - и при этом добавят многое к христианству, подобно тому, как греческая культура добавила многое к иудейству.

Именно это я имею в виду, говоря, что если мы идем к Христу через дзен, то другой человек может прийти к нему через Аристотеля. Я люблю "Второе послание к Коринфянам", где апостол Павел говорит о славе Господа, Моисее и Иисусе. Какое в нем сияние и божественная мощь! И что же, кто-то может подумать, что маленький человек с запада уже постиг всю славу Бога? Мы уверены, что исчерпали всю эту красоту? Мы воображаем, что изучили всю мудрость? О, мы еще слишком далеки от этого. В лике Христа есть бесчисленные линии, пока еще не постигнутые нами; всех богатейших интонаций его голоса западные уши еще никогда не слышали; его глаза содержат столько мудрости, в которую не проникал западный взор! И теперь настало время Востока, чтобы открыть все прекрасное, пока еще упущенное Западом. Что за восхитительное приключение! Но позвольте мне, простому иностранному варвару, который провел двадцать лет на мистическом Востоке, сделать попытку, заикнуться, сказать несколько слово об этом новом методе во славу Господа нашего Иисуса.

Как-то в буддийском храме я услышал разговор доброго старого роши об отрешении от слов и идей. Слова, он сказал, используя традиционное сравнение буддистов, это палец, указывающий на луну. Сцепите пальцы, и вы никогда не увидите луну. Я почувствовал, что здесь есть нечто замечательно разумное и истинное. Слова, любые слова, даже слова Священного писания, - пальцы, которые указывают на что-то еще. И сколь долго мы будем цепляться за слова, столь долго не будем видеть реальность.

И, конечно, западный человек любит свои маленькие слова и цепляется на них, подобно ребенку, хватающему свою любимую игрушку. Он цепляется за свои понятия, образы, цифры, счетные машины и компьютеры, забывая, что все эти вещи являются пальцами, указывающими на луну. Сегодня его основная проблема - то, что он опутан и обманут средствами массовой связи и деловыми кварталами, забыв снова, что это не более чем указательные пальцы. А что касается Священных писаний, он цепляется за слова и фразы, и попадает в опасное положение, восхищаясь образами и концепцией Бога вместо самого Бога. Странная форма идолопоклонства.

Так что слова и понятия о Христе и образ его - это не Христос. Позвольте по крайней мере дать намек на возможность, что Христос может стать понятным без идей, что его можно почувствовать в темноте, в пустоте, в без-вещности, которая превосходит мысли. Священные писания являются пальцем (и нам нужны Священные писания подобно тому, как нам нужен палец), но Христос является луной. Позвольте не сцеплять пальцы, которые могут показать на луну.

Или возьмем нечто другое из дзена. Если вы даже поверхностно знакомы с книгами Судзуки и прочих, то слышали знаменитое изречение: "Если вы встретите Будду, убейте его!". Оно часто представляется как богохульный отказ от всего религиозного или священного, а иногда - как доказательство отсутствия в дзене чего-либо святого, даже Будды.

Но я не воспринимаю это таким образом. Я предпочитаю интерпретацию, которая гласит: "Если вы видите Будду, знайте: то, что вы видите, - не Будда. Так убейте его!". Основная идея - не в отличии пальца от луны. Все - абсолютно все, - что вы видите или слышите, или к чему прикасаетесь, не является совершенно истинным. Убейте его! Это - не более чем палец, указывающий на луну. Оно, возможно, очень драгоценно; но если ваша правая рука позорит вас, отрежьте ее.

И здесь есть, что почерпнуть христианам. Правильно и набожно понятое, может звучать так: "Если вы встречаете Христа, убейте его!" - в значении: "Что вы видите - не есть Христос".

Конечно, убивающая метафора - прекрасно жуткая и преувеличивающая проблему. Поскольку, как я сказал, концепция, образ и картина так же необходимы, как палец; и не лучшая идея - выкинуть их вместе. С другой стороны, мотив убийства Будды - средство практической направленности во время медитации. Оно означает: отделайтесь от Будды, как объекта размышлений, если вы хотите реализовать вашу природу Будды. И так же можно сказать: отрешитесь от образов Христа, если вы хотите достичь высокого созерцательного союза с Христом, союза, который - реален.

Короче говоря, приходим к следующему. Нет необходимости иметь четкий образ и концепцию Христа. Если у вас нет таких понятий, вы можете пребывать в том состоянии, когда вы забыли о пальце, увлеченные бледной и спокойной красотой осенней луны. И если так, как счастливы вы! Вы покинули пыльную пещеру Платона, ограниченную словами и теориями, и вышли на пронизанный солнцем воздух. Не позволяйте грязным маленьким торговцам вовлечь вас назад в мрачный лживый мир концептуализации. Прогуляйте. Насладитесь вашим самадхи. Христос - с вами.

Я предвижу, что некоторые мои читатели рассматривают это как нонсенс. Они скажут, что мы, фактически, имеем образ Христа; у нас есть описание вечного галилеянина, созданное Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном. В конце концов, чем это не его портрет? И можем ли мы вообще выбросить какие-либо образы и понятия за окно - как мусор. На это я вынужден отвечать снова: понятия - не мусор, но палец, указывающий на луну.

Христос является "луной", поскольку люди, записывавшие Евангелие, вели своих читателей к видению не только исторического Иисуса (о котором мы, несомненно, можем получить понятие), но вознесшегося Христа, космического Христа, Христа, который был в начале начал. И именно он отвлечен от всех образов, всех мыслей, всех идей и всех картин. Вознесенный Христос столь далек от концепций, что апостол Павел сражался со всеми типами слов, чтобы выразить невыразимое. Вот что говорит он об Иисусе (К Колоссянам, 1):

 

Который есть образ Бога невидимого,

Рожденный прежде всякой твари;

Ибо Им создано все,

Что на небесах и что на земле,

Видимое и невидимое:

Престолы ли, господства ли,

начальства ли, власти ли, -

Все Им и для Него создано;

И Он есть прежде всего,

И все Им стоит.

 

Не уверяйте меня, что Павел пишет здесь о довольно простой реальности, которая может быть выражена в понятиях и образах! Он не говорит об Иисусе, как о человеке в земной, пред-воскресенной форме. Для Павла, Христос - "тайна" или "мистерия", или еще нечто подобное, и он продолжает указывать одним пальцем, затем другим на луну, которую никакой человеческий глаз не может рассмотреть. Бедные ученые остаются связанными пальцами Павла; мистики же поворачиваются к луне.

Живой и вознесенный Христос Павла, который пребывает с людьми во все дни - непостижимый Христос, охватывающий все времена и все пространства вселенной и хоронящийся в затаенном уголке человеческого сердца. Глубочайшая суть в Павле - не Павел, но Христос. Это не Павел живет, но Христос живет в нем. Это - не Павел взывает: "Авва, Отче!", это - дух Христа, из которого вырывается этот вопль. Для Павла - и жизнь есть Христос, и смерть есть Христос - все одно. Если это - истина для Павла, это истина и для каждого, кто верует. Глубочайшая суть внутри него - не сам он, но Христос.

Я думаю, Павел старался сказать нечто подобное в послании "К Ефесянам", когда произносил молитву, чтобы "верою вселиться Христу в сердца ваши". Слово "сердца" здесь - прямой перевод с греческого; но Павел - еврей, родившийся и выросший среди евреев, вероятно, имел в виду еврейское слово, которое означает сердцевину сущего, глубочайшую самость. Так для Павла Христос превышает все понятия, находится за образами, за мыслями, за местом. Если мы непременно хотим разместить его где бы то ни было, мы должны найти место, откуда мысль берет свое начало, поскольку он - наше предсущее. Вот почему Павел мог говорить, что мы существовали во Христе еще пред основанием мира.

Одним шагом дальше. Если Христос глубоко-глубоко в центре реальности и в глубинах сердца - если он есть сама истина, то настает время понять, что мы не знаем его. Дело в том, что больше нет отношений "Я-Ты". Это сама природа глубочайших областей нашей души - движение, побуждение, вдохновение и направление без отождествления в субъектно-объектном направлении - милосердие Христа руководит нами, говорит Павел. И не только Павел. Лука сообщает нам, как Иисус предупреждал своих учеников не думать слишком много, когда "поведут пред царей и правителей за имя Мое".

"Итак, положите себе на сердце не обдумывать заранее, что отвечать; Ибо Я дам вам уста и премудрость, которой не возмогут противоречить, ни противостоять все противящиеся вам" (Лука, 21). Лицом к лицу с судьей или палачом, не должно спрашивать: "Что, Иисус, делать теперь?". Нет, отрешитесь от всей этой двойственности. Поскольку ответу надлежит исходить из ваших самых затаенных глубин. Здесь Иисус и дзен - вместе. Никакой аргументации. Никаких размышлений. Ответу надлежит исходить из таких ваших глубин, о которых вы едва ли и подозреваете.

Я рассказал о Павле, упомянул о Луке; но и Иоанн свидетельствовал о том же. Великий Иоанн, возлюбленный ученик - какие невероятные видения он имел славы Иисуса! "Мы видели его славу…". И для него Иисус было "истиной" всего, греческим alethinos. Иисус - лоза истины, жених истины, путь истины, жизнь истины, сама истина. Он - истинная лоза, и другие лозы, которые мы видим, - это второсортная имитация реально существующего. Вот еще поэтическое описание о космических измерениях вознесенного Христа, который в центре всего, что есть. "И Я, будучи поднятым от земли, охвачу все сущее".

Конечно, когда я говорю о космичности Христа, я хочу удержать хрупкий баланс, что не легко сделать в мире, где все шиворот-навыворот и вверх дном. Я имею в виду, что некоторые теологи, склонные видеть прежде всего живого Христа, стремятся обрубить связь между космическим Христом и историческим. Несомненно, им представляется безмерно удачным то, что космический Христос отделен от исторического, - космический Христос может быть распространен на все - наполнять все сущее природой Будды, и все пребывают в блаженном и приятном вселенском единодушии. Но, увы, все не так просто, и ни истинные буддисты, ни истинные христиане не ощущают особого счастья, когда вещи приглажены таким образом. Если человек имеет хотя бы минимальное доверие к Павлу, Иоанну, Луке и остальным, он видит, что космический Христос являлся точно тем Иисусом, который пролил свою кровь. Если вообще что-то ясно в проповедовании Нового Завета, так это то, что однажды распятый Иисус есть теперь живой - даже толкователи крайних убеждений не могут отыскать в Библии прерывность между Иисусом из Назарета и Христом, который имеет первенство над всеми вещами. В скобках я хотел бы призвать читателя не идентифицировать меня с разным гностическим вздором, который загрязняет теологические небеса наших дней.

Возвратимся, однако, к космическим измерениям Христа, глубоко сокрытого в сердце человека, что может иметь важное следствие для христианских медитаций. Это означает, что медитация не должна быть ограничена отношением "Я-Ты", которое проходило красной нитью через общепринятые христианские молитвы. Не то, чтобы подход "Я-Ты" следовало исключить. Он должен всегда присутствовать. Но не являться единственным. Позвольте мне попытаться кратко изложить христо-центрическое направление медитации дзена.

Отправной точкой будут Священные писания, которые должны быть прочитаны или услышаны, или прочувствованы в литургии. Это - необходимый фундамент, без которого никакая христианская медитация не может просуществовать. И в наших залах медитации христианского дзена (которые, я надеюсь, скоро появятся) атмосфера должна быть напоена Священным писанием, и литургией, и верой, без которых пустота могла бы быстро стать пустотой буквальной, а не полной богатств пустотой мистической. Кроме того, на ранних этапах, медитация (особенно для людей с Запада) может быть дуалистической, или рациональной, или имеющей любое другое определение, включающее отношение с Богом, обращение к которому традиционно лежит в основе христианских молитв. Павел начинал с дуалистического пути - разговора с Христом по дороге в Дамаск, и подход "Я-Ты", кажется, имел место в Филиппии, где он продолжал дело Христа. Если христианин хочет идти по следам Павла в этом отношении - хорошо. Но если он хочет двигаться путем, подобным дзену, мыслительный процесс должен упроститься, количество слов должно уменьшиться, дуализм должен уступить место пустотной пустоте, которая - безмолвная мистика. Теперь он приходит к подобию дзена - возможно, к гедо-дзену, но все-таки дзену. Он перестает смотреть сначала на палец и обращается прямо к луне. Он не может видеть луну (поскольку та находится за облаком незнаемого), но он все-таки приближается к ее восприятию, и он не хочет, чтобы ему мешала набожная тень пальца. Он не хочет быть уловленным даже нежной шелковистой красотой и белой мягкостью. Слишком явная красота может теперь стать искушением, отвлекающим его от тихого великолепия луны. Это палец просветленных - Матфея, Марка, Луки и Иоанна, которые видели что-то и хотят, чтобы их читатели увидели это тоже. "Я написал это, чтобы вы могли верить". Так позвольте ищущему забыть про палец и без какого бы то ни было беспокойства тихо обратить взгляд к молчаливой красоте невидимой до того луны. Он может найти в мастерских фразах Павла мысль, что его жизнь исчезает с Христом в Боге. Он сам исчезает, Христос исчезает, и только Бог остается. (Снова интонация моего старого роши.) Но если вы там, помните, что вы будете там безмерно живы; Христос там безмерно жив; но вы не осознаете себя или Христа - поскольку ваша жизнь исчезла со Христом в Боге. В конечном счете, просветление наступит. Не какое-то там отвлеченное просветление, а единственное, к которому устремлен палец. Авва, Отче!

 

 

ГЛАВА 7

 

КОАН

 

Люди иногда говорят, что дзен - сумасшествие, и что голову каждого, кто им интересуется, следовало бы проверить. Я не собираюсь здесь опровергать или обосновывать это обвинение. К тому же, заявления о собственном психическом здоровье никого не убеждают. И пока я хочу поговорить о коане, который, по-видимому, является одним из самых сумасшедших элементов дзена.

Коан буквально значит "общественный документ", но то, как он используется в дзене, не имеет совершенно никакого отношения к общественным документам (здесь мы подходим к первой шалости иррационального) и просто означает парадоксальную проблему. Это - проблема, которую держат перед умственным взором или, более правильно, внутри живота, не только во время дзадзена, но постоянно, день ото дня, до конечного прорыва к просветлению. Коан решается не с помощью рассудка, а в процессе идентификации - он игнорирует всю логику. Человек живет этим, забывает самого себя и, в конце концов, забывает даже коан. Дзен полон забавных анекдотов о людях, сражающихся, борющихся с коаном. Есть и рассказ монаха, который, решив свой коан, дал пощечину бедному старому роши, словно говоря этим: "Вот! Теперь я так же хорош, как и ты".

Ниже приводятся некоторые образцы коанов.

"Как выглядело ваше лицо прежде, чем вы родились?"

"Как звучит хлопок одной ладонью?"

"Му" (Ничто).

Медитация на эти парадоксы часто мучительна - вплоть до прорыва к удачному решению, которое не имеет ничего общего с логикой и совершенно ставит в тупик людей неопытных. Вот некоторые вопросы и ответы дзена.

"Монах спросил Тунг-шана: "Кто есть Будда?"

"Три чина льна", - услышал он в ответ".

"Монах спросил Чао-чоу: "Что означал первый визита патриарха в Китай?"

"Кипарис возле двора", - услышал он в ответ".

Сегодня коан привлекает внимание многих людей с запада. Возможно, дело в том, что культ мудрости в рамках иррациональности был в моде в течение нескольких десятилетий, и все еще на подъеме. И может быть, в какой-то мере, на эту ситуацию повлияло творчество моего земляка Джеймса Джойса, чьи последние книги полны странных тем, звучащих подобно коанам. Возможно, вовсе не случайна популярность Джойса в Японии - немало японских профессоров, посещающих Ирландию, приезжали в Клонговес, место, где этот великий человек страдал от жестоких преследований. Я сам не был раньше в особом восхищении от Джойса и считал его отчасти чудаком, отчасти интриганом. Поэтому я смущался, слыша, что японцы говорят мне: "Ирландец? О, Джемс Джойс!". Джойс, даже если был чудаком, то чудаком интересным - пускай эта истина общеизвестна; и я горжусь его "тупыми" коанами (хотя не должен бы называть их коанами, поскольку это не вполне корректно) в "Улиссе" и "Поминках по Финнегану". Полагаю, он любил интриги и смеялся над торжественностью его ученых переводчиков. Это, однако, - искушение всех создателей коанов, и я подозреваю (хотя здесь могу и ошибаться), что даже добрый старый д-р Судзуки наслаждался розыгрышами время от времени.

Вообще-то, коан - трудное дело. Одно время я думал, что он является трюком, чтобы расстроить ум на верхнем уровне логических рассуждений, таким образом заставляя прорываться к более глубокому уровню психической деятельности. Все еще думаю, что это - одна из функций коана, и полагаю, что получил отсвет такого понимания во время посещения Экспо'70 в Осаке. Я был на пути к югу Японии и воспользовался случаем - сел на скорый поезд и провел несколько часов, оглядывая обширный комплекс блестящих выставок многих стран мира. Впечатление было близким к психоделическому. Вопящая музыка, многоцветное мигание, вращающиеся экраны, сумасбродные проекты и т.д. Мне пришла в голову нелепая мысль: что бы сделал мудрый старый Аристотель, если бы ему пришлось проковылять через этот Вавилон в рваной старой тоге или что он там носил. Решил ли бы добавить еще одну главу к "Метафизике"? Или в ужасе воззвал бы к помощи красивых распорядительниц-японок, грациозно фланирующих вокруг, наполняя воздух улыбчивым восточным обаянием? Я имею в виду, что весьма немногое там было обращено к логическому интеллекту, благодаря которому Аристотель проникал сквозь землю и к звездам. Я увидел сразу - здесь было бесполезно и неправильно спрашивать: "Что все это значит?". Следовало просто войти в ситуацию, стараться не понимать, а получать определенный опыт, ощутить некий толчок. Так я и сделал, и нашел Экспо'70 захватывающим. Я не призывал на помощь милых японок-распорядительниц, но добавил главу к своей метафизике.

Хочу сказать не то, что Экспо'70 представляло собой один большой коан, а то, что в моем уме происходило нечто подобное. И я увидел, что коан содержит элементы психоделической мудрости, которую логический интеллект (для меня всегда связанный с бедным Аристотелем), не в состоянии понять. Чтобы "раскусить" коан, вы должны проникнуть в него, как я вошел в Экспо'70. Вы должны идентифицироваться с ним, жить им, поскольку он заполнен парадоксом, заполнен мучительным абсурдом жизни и противоречием существования. Только переживая страдания мучительного противоречия, преодолевая разбросанность дуализма, вы можете достичь восторга просветления. Если внимательно посмотреть на коаны, можно увидеть, что они, как правило, подводят к объединению или так называемому монизму (что, по-моему, ошибочно). Например, "звук хлопка одной руки ладони", очевидно, влечет от разбросанности к единению. С другой стороны, коан может вести вас вплоть до вашего центра, в сердцевину вашего существования. Образ "вашего лица до рождения" явно направлен к глубине ума, к месту, откуда все мысли берут начало. Можно быть приведенным к источнику, из которого мысль появляется. Это - изначальное лицо, "большая самость".

Но, повторяю, этого нельзя добиться логическими рассуждениями, размышлениями или играя с силлогизмами. Эта мудрость может быть уловлена лишь с помощью более глубоких способностей, которые обычно заторможены, особенно - в поколении, притупившем свою чувствительности радио и телевидением, апельсиновым соком и бифштексами. Коан удаляет мусор из нашего бытия, запускает в действие мистические способности и открывает новый уровень "шиворот-навыворотной" психоделической мудрости, которой мы все обладаем, не подозревая об этом. Чтобы получить мистические способности, следует сломить сопротивление ума, очистить его от мусора, собираемого нами среди современных средств к существованию, а затем сфокусировать его на нечто другом. Коан дает такой эффект, очищает и ведет к мудрости. Вероятно, он имеет больше общего с искусством, чем с философией или наукой. Истинное искусство, как Элиот или кто-то другой сказал, может быть воспринято прежде, чем будет понято - утверждение, которое, несомненно, является истиной "Пустыря". Вот стихотворение, которое обращено к любому из людей, но я хотел бы встретить и посидеть у ног человека, который знает, о чем оно. Я прочитал этот стих несколько раз со своими студентами. Мы получили огромное удовольствие (и, возможно, даже обрели частичку совместного просветления), но мы так и не поняли его вполне. Я начал постигать, что именно критики подразумевают, когда говорят: искусство не имеет в виду чего-то конкретного. Оно просто есть. То же могло бы быть сказано и о коане. Он ничего не означает; он просто есть. В нем живет противоречие и муки, и нелепость существования.

С тех пор я часто спрашиваю себя, уместно ли использование такой методики в современном христианстве? В какой-то момент я думал, что - нет, таким же было мнение моих коллег. Мы просто не могли прочувствовать принципа коанов. Возможно, это было, в какой-то мере, обусловлено образованием, которое видело главенство порядка и гармонии во вселенной, свидетельствующее о существовании божественного художника, и только потом уже - беспорядок, муки, противоречия и боль - все, что мы называем страданием. Быть может, мы оказались не способными оперировать с коанами, и решили избежать их. Мы отказались от дзена Ринзаи, который делает основной акцент на упражнения с коанами, и остановились на дзене Сото, более склоняющегося к шикан таза, что означает "просто сидение". Теперь, однако, я изменил свое решение (что, впрочем, происходит довольно часто) и пришел к выводу, что метод коанов имеет огромное значение. Я вижу в нем помощь к пониманию наших христианских Священных писаний и руководство по медитации, основанной на библейских парадоксах. Но есть ли что-нибудь хотя бы отдаленно соответствующее коанам в христианских Священных писаниях?

Мне кажется, что апостол Павел был одним из великих создателей коанов своего времени, лишь высоко просветленный человек мог делать это. Возьмем, к примеру, начало "Первого послания к Коринфянам". Здесь Павел дает понять, что проповеди о Христе распятом кажутся совершенно безумными как евреям, так и неевреям; но как только вы получаете просветление, они воспринимаются воплощением самой подлинной мудрости. И это - коан: то, что выглядит безумным, не является таковым. Я верю, что христианин, размышляющий о распятии много часов (и как много происходит лишь от этого!), - оказывается лицом к лицу с поникающим в душу коаном. Перед ним - не только нелепость распятого Бога, но нелепость его собственного страдания и страдания человечества. Все есть абсурд, воплощенный в изуродованном, распятом теле. И кто-то не пытается понимать, лишь рассуждая и думая. Он просто отождествляется с образом, живя мучением, живя страданием; и, в конечном счете, после часов размышления на темы распятия, совершает прорыв к просветленному видению, здравый смысл в котором выглядит бессмыслицей. Тогда приходит воскресение. Кто-то находит единение в страшном разъединении страдающего Христа.

Рассматриваемая таким образом знаменитая "Иисусова молитва" исихазма, когда слова ритмически совмещаются с дыханием, может быть коаном. В образе Иисуса собраны все противоречия и страдания и беспокойство человека, как такового. В нем представлен великий архетипический образ, символизирующий противоречия возвышения и падения. Переживая его смерть, можно прорваться вплоть до воскресения и просветления Иисуса.

Это не столь далеко от буддизма, как могло бы показаться на первый взгляд. Студентка, изучающая буддийскую Тхераваду, как-то рассказала мне, что спросила своего старого Мастера: "Как выглядит человек, достигший полного просветления? На кого он похож?"

И она была поражена ответом Мастера: "Он презираем, смешон и унижаем всеми". Распятый, слуга Яхве, убитый Сократ, презираемый роши… Не являются ли они составляющими огромной противоречивой картины злонамеренной глупости и страдающего добра, которые есть - коан истории бедного человечества?

Евангелия тоже изобилуют коанами. Все эти слова о соблазняющем вас правом глазе, который должно вырвать, и правой руке, которую должно отрезать ("Нагорная проповедь"), и далее:

"Следуй за Мной… предоставь мертвым погребать своих мертвецов…" "Сберегший душу свою, потеряет ее".

"Я - виноградная лоза, и вы - ветки".

"Се есть Мое тело".

Есть ли сомнения, что сказанное превосходит доступное разуму? И не труднее ли это, чем дзен? Я думаю, могло бы быть доказано: любая религия, опирающаяся на веру, имеет свои коаны. Возможно, могло бы быть доказано и то, что христианство представляет собой один огромный коан, который потрясает ум и прерывает дыхание пораженного человека; и вера является прорывом в глубокую область души, принимающей парадокс и тайну со смирением. Несомненно, есть эпизоды, когда Иисус дает понять, что говорит коаном, игнорируя объяснения. "Имеющий уши, да услышит". Это равносильно словам, что, мол, если вы не понимаете, я не могу помочь вам - во всяком случае, на уровне логического мышления.

Все это заставляет меня думать, что коан открывает для христиан новый, и в то же время старый, метод постижения Священных писаний. В том же направлении лежит замечание одного буддийского монаха моему другу христианину: христиане вполне могли бы получать просветление, если бы только знали, как читать их собственные Священные писания. Наверное, этот монах и сам достиг многого, если говорит так, если допускает столь определенно, что христианские Священные писания содержат путь к просветлению - для читателя, способного идти по нему.

Так давайте используем Священные писания как коан. Нам нужно это, чтобы нейтрализовать университетский подход к Библии, который характерен для последнего столетия. Я имею в виду, что мудрые ученые откапывали кувшины в пустынях, находили древние города, обнаруживали затхлые рукописи в темных пещерах, расшифровывали старые языки; и это иногда приводило их к открытиям, погружающим в глубины библейской мудрости. Но тем не менее их столь ценные кувшины и рукописи (а они ценные, очень ценные), все же не помогут вам решать коан, который высвечивается и поражает вас со страниц Священных писаний. Старое, старое учение, с которым Кемпис со товарищи шли к людям (Томас Кемпис (1380-1471), средневековый христианский монах и автор "Имитации Христа" - Пер.), гласит, что если Дух не говорит изнутри, вы не можете стать действительно понимающим. То же я имею в виду, когда говорю (на языке, который немного демифологизирован): способности к логическому мышлению не дают возможности осознать сказанное Духом человеку, и подвластно это лишь более глубоким мистическим способностям.

Итак, я хотел бы, чтобы вы прочитали Священные писания как коан. Войдите в них, как вы могли бы войти в психоделическое великолепие Экспо'70. Отложите на некоторое время ваши критические способности к аргументации и доказательству. Перестаньте спрашивать, действительно ли Иисус ходил по воде, действительно ли существовала звезда, которая вела волхвов. Перестаньте спрашивать, что все это значит, поскольку значимость куда менее важна того, что это может дать вам. Забудьте все сложности и просто позволяйте словам войти во внутренние пространства вашего существа, где они тонко и деликатно начнут действовать, жить, изменяя вас. Позвольте словам Священного писания войти в вас подобно телу и крови Христа, чтобы давать вам тепло и любовь, и жизнь. Позвольте им жить на психоделическом уровне. Получите прозрение, которое семитские авторы пытаются передать вам. И тогда вы обнаружите, что Священные писания есть пища и что они есть жизнь.

Делая так, вы будете среди достойных людей, поскольку это - путь Матфея, Марка, Луки и Иоанна, близко знакомых и с Ветхим Заветом. Если следовать стандартам современных научных критических разборов, эти четверо мужчин были безумными. Они переворачивают Ветхий Завет вверх дном, прилагая к Иисусу его слова и фразы таким образом, который не привидится респектабельному ученому и в страшном сне. Сам Иисус быстро и свободно ориентировался в Ветхом Завете. "Если вы верите Моисею, вы должны верить и мне - он говорил oбо мне". Я удивился бы, если бы какой-нибудь ученый согласился с тем, что Моисей говорил об Иисусе. Вы не сможете поверить, что Моисей говорил об Иисусе, если вы Ветхий Завет читали не психоделически, как это делали мистики.

Да, мистики. Трактовка Священного писания Св. Иоанном Креста, Бернардом и остальными абсурдна для ученого, который снисходительно улыбается их психоделическим грезам. Но не значит ли это просто, что мистик обладает другим методом? Он использует другие способности; он говорит не из головы, а из сердца или из своего внутреннего я; он говорит из области, что лежит за поверхностной логикой ученого. И он прозревает истину, поскольку те, кто создавал Священные писания, действовали на этом уровне. Они были создателями коанов - они писали не для ученых, и не желали быть принимаемы лишь на уровне рационализации.

Еще один интересный момент относительно коанов. Стоит только вам решить один, вы сможете решить многие. Месяцы начальных сражений с первым из них ведут к прорыву в постижении других. Дело в том, что глубокие мистические способности открыты уже первым прорывом, и теперь, когда они в действии, теперь вы способны к отождествлению с коаном. И то же остается действительным для Библии. Рывок в одном постижении ведет к просветлению, блаженству и увлечению при чтении остального. Понимание Павла открывает способности к пониманию Апокалипсиса и к дальнейшей Работе. В традиции дзена есть проверка достоверности просветления, это способность решать коаны. Никакой реальный Мастер не скажет вам, что вы просветлились лишь оттого, что ваша голова, возможно, была охвачена глубоким сатори. Скорее всего, он попросит вас решить коан, и настоящее испытание кроется здесь. Такой же проверкой просветления христианина может быть его способность читать Священные писания проникновенно, с радостью, вкушая. Если он может делать так, у него появится возможность в этом направлении приблизиться к просветлению, независимо от того, реализует он ее или нет. Как-то, где-то он все же услышал голос чистой, справедливой Леди Мудрости, которая позвала его на улице или окликнула на рынке. Он вошел в гармонию с ней, и он счастлив.

Переходя к практическим аспектам медитации, замечу, что если христианин хочет использовать упражнения в коанах, позвольте ему выбрать из Библии тот коан, который отвечает ему. Держать его надо постоянно - с верой в то, что он открывает путь к просветлению и что прорыв возможен. Я предложил бы в качестве коана образ распятия, или "Иисусову молитву". Но и другие возможные. Подобно тому, как дзен использует коан "Му", христианин может использовать коан "Бог". Автор "Облака" предлагает для использования в медитации такие слова как "любовь" или "грех"; они тоже могли бы быть коанами.

Наконец, я хотел бы выразить протест против того, что я, мол, прославляю культ иррациональности или являюсь анти-интеллигентом. Я верю в разум, и в "Точке безмолвия" посвятил целую главу, пытаясь доказать, что кажущаяся иррациональность мистиков находится в согласии с разумом. Возможно, эти страницы не всегда удачны, но мне хотелось бы, чтобы их принимали как подтверждение доброй воли. И еще я хотел бы сказать, что в Священных писаниях скрывается куда больше, чем обозначается словами, и что эйфорическая радость людей, откопавших кувшины в пустыне, не должна застить нам взор на существование духа и жизни. Упражнения с коанами могут научить нас видеть сущность в Священных писаниях. Возможно, это звезда, сияющая в небе со стороны Востока, которая указывает место, где находится божественный ребенок с его матерью.

 

 

ГЛАВА 8

 

ТЕЛО

 

Каждый занимающийся медитацией должен думать и о своем теле, поскольку Братец Осел просто не позволит себя игнорировать. Есть практики, где взаимодействие ума и материала не столь важно и тонко, как здесь. Возможно, и Св. Павел сталкивался с этим. В какие-то моменты он даже не знал, был он в теле или вне тела, - Бог только знал.

Когда вы обращаетесь к восточным религиям, внимание к телу обостряется. Нечто начинает происходить с ним, и медитация является искусством, которое учит использованию глаз, легких, живота, позвоночника и т.д. Кроме того, важно и место для медитации, будь то чистая, полуосвещенная комната или открытое пространство. И, конечно, медитация полезна для умственного и телесного здоровья. В храме вам могут сказать, что дзен способствует защите от холода и гриппа и что при постоянной практике у вас больше шансов избежать угрозы какого-либо заражения.

Однажды я участвовал в курсах медитации в храме дзена около Киото. Ведущие говорили о йоге, об эзотерическом буддизме и дзене. Затем мы безмолвно сидели в большом зале. Еще мы делали специальные йогические упражнениями - для развития наших способности. Последние были подготовкой для входа в самадхи, и я действительно верю, что они могут способствовать этому. Мы прослушали лекции о технике медитации - как растягиваться и расслабляться, как правильно сидеть и так далее; один из ведущих демонстрировал большую схему человеческого тела, с помощью которой он объяснял расположение чакр (центров психической энергии, о которых говорит йога); был проведен курс "дыхания" через тело и прочее. В конце каждой медитации мы пели в унисон: "Ом, шанти, шанти, шанти!"

Удивительным было вообще отсутствие какой-либо веры. Казалось, никто ни в малейшей степени не интересуется тем, во что верят или не верят другие участники, и никто, насколько мне помнится, даже не упоминал имени Бога. Это были строго медитационные занятия, и лишь физические аспекты затрагивались. Они же, тем не менее, обсуждались весьма детально, вплоть до влияния медитации на сексуальную жизнь.

Я оказался единственным христианским лектором и, скажу откровенно, был немного озадачен. Я чувствовал, что все, что мог бы сказать, было не вполне уместным. Я ведь не мог объяснять людям, как стоять на голове или растягивать бицепс. Так что трудно было говорить о Боге на этом собрании. Но можно ли говорить о христианской медитации вне Бога? Наконец я воспользовался репликой одного из докладчиков, который утверждал, что медитация далеко не ограничивается всего лишь телом, а должна простираться в мир духа и в космические измерения реальности. Это, я почувствовал, было наилучшим приближением к Богу в подобном собрании.

В общем, я узнал здесь многое. Это был приятный и полезный уикенд, испорченный только тем, что один парень храпел и стонал всю ночь в нашей общей комнате, так что я не спал и минуты. Впрочем, остальных, кажется, это не особенно беспокоило. Несомненно, они были лучшими йогами, чем я. Или, возможно, у них были более крепкие нервы.

Христианам следовало бы думать больше о роли тела в процессе молитв. В конце концов, есть многое, что следовало бы рассказать впервые приступающим к медитациям. Это особенно важно для современных людей. Многие могут задаваться вопросами о существовании Бога и существовании жизни после смерти, но лишь ярые максималисты подвергнут сомнению существование своего собственного тела. Так почему бы не начать с того, в существование чего они верят, и через тело выйти в космос и к Богу? Таким образом, медитациям могут быть обучены даже маловеры - те, которых беспокоит совесть или боязнь, что Бог умер. Они ведь всегда согласятся просто сесть и дышать. Для них медитация становится исследованием, и я обнаружил из скромного опыта в нашем собственном медитационном зале в Токио, что люди, которые начинают поиск в этом направлении, в конце концов находят Бога. Не антропоморфного Бога, которого они отвергли, но высшую сущность, в которой мы живем, двигаемся и пребываем. И тело в данном случае оказывается первичным, а Бог приходит в конце.

Дело в том, что западная молитва - не достаточно "внутренняя" - она поглощается мозгом и не достигает глубоких слоев тела, где содержится сила, генерируется духовность. Но теперь мы можем даже научно изучать физические аспекты медитации - благодаря экспериментам таких институтов, как буддийский университет Комазава в Токио. При исследовании физического состояния человека, занявшегося дзеном, студенты измеряют дыхание, сердцебиение, движение глаз, метаболизм, баланс, мозговые волны и тому подобное. Аналогичные эксперименты проводятся в Соединенных Штатах, и в конечном счете эти исследования смогут дать некоторые рекомендации относительно идеальных условий для медитации. Это касается диеты, положения тела, окружающей обстановки и так далее. Разумеется, весь этот анализ выглядит несколько нелепо, когда исследователи ходят среди медитирующих с небольшими аппаратами для измерения альфа-волн. Но нелепости существуют везде и не могут быть исключены полностью. Разве что, научный анализ не должен привести к грубому материализму. Однажды при посещении университета Комазава я спросил профессора, занимающегося вышеописанной тематикой, можно ли определить глубину погружения в дзен. "Нет, мы не можем измерить ее, - ответил он, - поскольку разум является тайной. Все что мы можем - измерить физические параметры". Мне было интересно услышать, что он поводит такое разграничение.

Здесь я могу добавить в скобках, что дзен не занимается детальным управлением телом, которое характерно для знаменитой йоги. В общем, дзен наотрез отвергает также и все, что имеет отношение к магии или чему-либо сверхординарному. Здесь, однако, возможны некоторые исключения. Однажды я оказался в отдаленном сельском храме, где мне рассказали, что их роши демонстрировал такие поразительные вещи, как, к примеру, пронзание острой саблей своего живота без всяких ран, или вбирание в себя болезней других людей для их излечения. Притом, человек, чьим словам я доверял, говорил, что он собственными глазами видел это пронзание саблей и не сомневался в его реальности. Правда, этот роши считается не совсем обычным. Неудовлетворенный японским дзеном, еще будучи молодым человеком, он отправился в Китай и Индию, и возвратившись, приступил к занятиям особым дзадзеном, который, по его словам, он постиг в Китае. Другие же учителя дзена, как я и говорил, презирали подобные экстраординарные способности и считали их опасными помехами на пути к вне-образному, которое - сатори. Странные феномены имеют общее название "макио", что буквально означает "мир дьявола", но приложимо ко всем формам иллюзии в дзене. В этом отношении, японский дзен очень здоров и свободен от злоупотреблений, характерных для других видов мистики. Доктрина макио, отвергающая феномены, в высшей степени соответствует учению все того же Св. Иоанна Креста. И снова, это - "ничто, ничто, ничто". Не должно отвлекаться от своей цели на духовные, телесные и прочие "фокусы".

Обращаясь теперь к христианству, находим, что западная традиция больше говорит о теле, чем зачастую признается сегодня. Обычно подразумевалось (и соответствует моему мнению), что если вы хотите посвятить жизнь медитации, вам следует контролировать ваши глаза, уши, язык, руки и особенно вашу походку. Все должно сочетаться с качествами скромности и достоинства, которым не уделяется значительного внимания сегодня. И на то же делается упор в дзене, хотя все же пути их отличаются. Добавим еще, что христианская традиция полагает: медитация преобразует тело и делает его красивым. Автор "Облака" выразительно и образно говорит об отличных физических следствиях созерцательной молитвы. Даже самый безобразный человек, по его словам, станет честным и привлекательным во всем: его лицо будет освещено радостью, грация и лад станут сопровождать каждое его движение. И все оттого, что внутренняя слава, исходящая из молитвы, не может не пронизывать тело.

Вспомним Моисея, спустившегося с горы. Такой яркой и славной радостью светилось его лицо, что израильтяне не могли смотреть на него и попросили Моисея носить покрывало - сама слава Бога излучалась лицом великого человека. Мне нравится интерпретировать в том же духе преображение Христа - второго Моисея, представлять действительность, для которой Моисей типичен. Случилось сие вдруг, в присутствии трех пораженных людей - внутренняя красота Иисуса вырвалась наружу, его лицо сияло неземным светом и его одежды (да, внутренняя красота простерлась даже на его одежду) стали ослепительно белыми, и с такой белизной ничего на земле не могло сравниться. То есть на весь его облик распространилась невыразимая внутренняя красота.

Вероятно, многие из нас в то или иное время встречали людей, которые хоть отчасти несли бы в себе красоту преображенного Христа. По телевизионным стандартам они могут быть довольно безобразными - никакому рекламодателю и в голову не пришло бы помечтать об использовании их внешности для продажи зубной пасты или мыла - но слава молитвы освещает их облик, как она осветила Моисея. Я полагаю, что это именно тот тип красоты, на который должны ориентироваться монахи и монахини теперь, когда современная культура заставляет их изменять образ жизни и одежду. Было бы прекрасно, если бы вместо оглядки на Лондон и Париж, они смотрели бы на Моисея и "Исход", думая об идеале красоты, который помогал бы современному человеку в поиске истины.

Быть может, тогда как христианская традиция утверждала красоту преобразованного медитацией тела, она была не столь успешна при использовании тела как инструмента на пути к самадхи. Здесь тоже есть чему поучиться у Востока. И чтобы проиллюстрировать роль тела, я хотел бы сослаться на "Бхагавад-Гиту". Это классическое произведение, конечно, не является ни дзен-, ни просто буддийским, но все же, кажется, имеет значительное буддийское влияние. А это весьма импонирует мне. Мое внимание к "Гите" было привлечено последней книгой профессора Р.С. Заехнера, который утверждает, что нельзя пренебрегать "Гитой" тому, кто пытается навести мост между дзеном и христианством. Это, он пишет, одна из важных связей между Востоком и Западом.

В шестой части "Гиты" говорится что, чтобы достичь самореализации, следует жить одному в уединенном месте, не обладая ничем, отказавшись от земных надежд и в полном отрешении от всего - "отказаться от всех материальных желаний". Затем идет описание медитации.

 

Для занятий йогой необходимо удалиться в уединенное место,

Постелить на землю траву куша,

Накрыть ее шкурой оленя и мягкой тканью.

Сиденье не должно быть ни слишком высоким, ни слишком низким,

И должно находиться в святом месте.

Йог должен занять устойчивое положение и погрузиться в йогу,

С тем чтобы очистить сердце с помощью контроля ума,

Чувств и деятельности,

И концентрации ума на одной точке.

 

Нужно держать туловище, шею и голову вертикально,

На одной линии, устремив взгляд на кончик носа.

Таким образом, контролируя ум, без страха,

Полностью отказавшись от половой жизни,

Нужно сосредоточиться на Мне в своем сердце

И сделать Меня конечной целью своей жизни.

 

При рассмотрении этого текста, мне хотелось бы кратко остановиться на трех моментах. Прежде всего, упор делается на месте. Оно должно быть хорошим и чистым, не слишком высоким, не слишком низким. В дзене месту придается огромное значение. Как замечательно Доген выбрал место заложения свого монастыря Эйхейджи, все еще находящегося в сельской глубинке и погруженного в безмолвие. Храмы дзена располагаются по возможности ближе к природе, к звукам реки или водопада, возле японского сада и т.д. Медитация, в конце концов, осуществляется не чистым духом, но человеком, обладающим телом.

Хотя сейчас бесконечно говорят об экологии и внешней среде, христианский Запад не многого добился в экологии религии. Я имею в виду, что наши христианские церкви, особенно те, что недавно построены, - на самом деле не лучшие места для медитации. Старые католические церкви были куда лучше, поскольку они, по крайней мере, имели центр, собирающий взоры - скинию, перед которой висела красная лампада. Там была соответствующая атмосфера и тепло. Каждый, кто хоть сколько-нибудь сведущ в медитации, признает, что вам нужна точка, на которой можно было бы сфокусировать глаза, если они начинают блуждать, иначе время будет попросту потеряно. Скиния служила этой цели, но ничто не заняло ее место. Я уверен, многие старые неграмотные люди, кто коленопреклоненно стоял перед скинией часами в местах, подобных церкви кармелитов на улица Графтон в Дублине, быстро попадали в самадхи. Эти люди были мистиками, столь же просветленными, как любой роши, и таких людей тысячи по всему миру. Но я задаюсь вопросом, а смогут ли созерцать прихожане и в церквях, которые мы теперь предусмотрели для них? Я спрашиваю себя, думали ли о медитации люди, которые строили эти новые церкви и имели ли вообще подобный опыт? То же остается действительным для монастырей и молелен. Я размышляю, насколько продумана сейчас экология - в отношении между зданиями и молитвой, между одеждой и молитвой, между коридорами, часовнями и молитвой.

Второй момент, который мне хотелось бы отметить, давая цитату из "Гиты" - великолепная поза. Спина - прямая, взгляд направлен на кончик носа или в межбровье; нельзя смотреть вокруг. Далее в "Гите" неподвижность ума уподобляется пламени в безветренном месте. Это тонкое сравнение, поскольку такая медитация обладает всей мощью и всей неподвижностью пламени, возносящегося там, где нет даже легкого ветерка. И она ведет к радости и великому отсутствию страха. Добавим, что она поддерживается также обетом безбрачия, обетом брахмачарьи, холостого и целомудренного.

Здесь, однако, хотелось бы заметить, что положение тела при христианской молитве не должно (а это и на самом деле так) быть ограниченным позой лотоса. Есть и другие. К примеру, человек может преклонить колени, упадать ниц, сидеть и даже ходить, и часто позы определены типом человека или культурой, к которой он принадлежит. И все же положение, какое бы ни было, имеет огромное значение. Сутулясь за комфортабельной кафедрой, не достигнете глубины в медитации.

Третий момент, на который делает упор Заехнер, в связующей роли "Гиты", моста между Востоком и Западом, - теоцентрический тип подхода, о котором я уже упоминал. Следует сосредоточиться на "Мне"; то есть на Боге. Все способности человека концентрируются, чтобы быть сосредоточенными на Боге, который присутствует в глубинной части души - или, более правильно, который - глубинная часть души, пока в человеке есть священная искра. Здесь "Гита" подходит значительно ближе к христианству, чем дзен.

Йог, сидящий в великолепной медитации, обладает всей красотой тела, о которой говорит автор "Облака". Эта красота принадлежит созерцательности в любой религиозной традиции, и это - красота, которую бессознательно ищет современный мир.

 

 

ГЛАВА 9

 

ДЫХАНИЕ И РИТМ

 

Очевидно, что при любом типе медитации контролю ума придается первичное значение. Большинство из нас имеют некоторое представление об управлении телом - нашими рукам, ногами, и т.д. - но управление умом является гораздо более трудным. И в этом Восток нас превосходит. Контроль ума является не малой проблемой, на что обращает внимание "Гита". "Ум беспокоен, - говорит Арджуна, - неистов, упрям и очень силен, о Кришна, и подчинить его, я думаю, труднее, чем управлять ветром". На что Господь отвечает ему: "Несомненно, очень трудно обуздать беспокойный ум, но это возможно с помощью соответствующей практики и отречения" ("Гита", 6;35). Подводя итог, скажем: ум сложно обуздать, но задача эта не является невыполнимой. Управление возможно. Но как?

Один из старейших путей контроля ума - через дыхание. Все знают из личного опыта, сколь близка связь между дыханием и психической жизнью. Когда мы возбуждены, подвержены вспышке ревности или сердиты, дыхание становится коротким и быстрым. С другой стороны, когда мы спокойны и собранны, когда пребываем в глубокой концентрации или медитации, дыхание замедляется и даже, кажется, прекращается. Вспомним красивую строку Водсворта: "Святое время тихо, как монахиня, дыханье затаившая в молитве". Во время глубокой молитвы, поклонения, восхищения можно стать таким тихим, почти бездыханным! Это случается и в дзене: дыхание замедляется, почти останавливается, так что можно слышать даже биение сердца.

Раз психическое состояние влияет на дыхание, то в равной степени и осознание дыхания могло бы помочь управлению психической жизнью. Если человек эмоционально взвинчен, размеренное дыхание поможет успокоить нервы и ум.

Дзен рекомендует начинать медитацию с глубокого дыхания (при прямой спине оно будет брюшным), задерживаемого на какое-то время перед выдохом. Я знаю мастера дзена, который советует ученикам выполнять упражнения с глубоким дыхание всякий раз, когда они меняют свое занятие или начинают другую работу. Глубокое дыхание помогает оставлять старый и запускать новый вид деятельности с тотальной концентрацией.

Одно из упражнений, с которых можно приступить к занятиям дзеном, - счет вдохов. Сам я начинал не так (как уже сказал, я шел другим путем), так что чувствую при этом описании некоторую неловкость. Но, тем не менее, передаю методику так, как этому обычно учат. Вначале следует считать каждый вдох и выдох: раз - вдох, два - выдох, и так до десяти. При счете нужно концентрироваться только на дыхании. Через некоторое время (возможно, через несколько дней) можно вести счет только выдохов, а вдохи не считать совсем. И далее, еще через несколько дней, можно считать лишь вдохи. Наконец, можно совсем прекратить счет и просто "следовать за дыханием", т.е. осознавать его факт.

Сейчас это может показаться странным, но некоторые христиане были изначально настроены против подобных занятий и смеялись над самой идеей называть их медитацией. Но напомним, что кроме успокаивания чувств, такая концентрация помогает избавиться от мыслительных процессов со всей их аргументацией и воображением, которые происходят на поверхностном уровне психической жизни, и таким образом прокладывается путь для своего единения на глубинном уровне. Можно сказать, заглушается верхний, поверхностный слой ума, чтобы стало возможным концентрироваться на более глубоком уровне - при остановленном процессе думания. Мысли и образы отбрасываются; осознается только дыхание. А затем более глубокие секторы подсознательной жизни вздымаются, проникая в сознание.

В секте Сото (где коан используется значительно реже, чем в Ринзаи) делается особый упор на дыхательную концентрацию - без счета вдохов - даже для тех, кто хорошо продвинулся. Иначе всегда остается опасность, что человек потеряет всю свою сосредоточенность, а значит, будет впустую тратить время. Для христиан просто сидение и дыхание, пребывание в безмолвной вере, может стать актом преданности, поклонения. Западные люди, как я не раз отмечал, полагают, что они не медитируют, если не используют свой мозг. Но может ли это не быть формой медитации, когда человек сидит и дышит, и позволяет сердцу биться? Несомненно, тотальное безмолвие может быть замечательным выражением преданности.

Кроме того, дыхание вырастает из самого корня бытия, так что осознание его может провести к реализации глубокой самости, открывая все новые двери психической жизни. Из Библии ясно, что дыхание отождествляется с глубочайшей сущностью человека, или, точнее, лишь когда дыхание входит в плоть, человек становится человеком.

Далее следует упомянуть, что на Востоке думают о дыхании не только как о маленьком дыхании в моем маленьком теле, но гораздо шире. Оно связано с дыханием космоса, так что регулировать дыхание значит регулировать свою связь с целым космосом и приходить к гармонии и порядку. Это - истина как дзена, так и йоги, где дыхание играет столь же важную роль. В традиции иудео-христианства дыхание ассоциируется со Святым Духом, кто - spiratio и заполняет вселенную. Так что символично "дыхание" Иисуса на его апостолов - "Снизошел Святой Дух". Здесь же и сильный ветер, который наполнил весь дом, где они находились, когда "исполнились все Духа Святого". Поразмыслив над этим, видим, как осознание дыхания может быть молитвой истинного христианина, поскольку это может стать осознанием Духа в тотальном забвении самости. Думаю, можно было бы разработать самостоятельный метод христианской молитвы, связанный с дыханием. Но, возможно, время для этого еще не подошло.

Нельзя сказать, что осознание дыхания вовсе чуждо христианской традиции. Вот некоторые направления исихазма, которые мы находим в "Добротолюбии".

"Вы знаете, брат, как мы дышим; мы вдыхаем воздух и выдыхаем. На этом основана жизнь тела, и от этого зависит его тепло. Так, сидя в своей келье, соберите свой ум, ведите его путем дыхания, по которому воздух входит, направьте его к сердцу вместе с вдыхаемым воздухом и держите его там. Держите его там, но не оставляйте молчаливым и бездеятельным, - взамен дайте ему следующую молитву: "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя". Позвольте этому стать вашим постоянным занятием, никогда не прекращайте его. Работайте так, держа ум свободным от мечтаний, делая его неприступным для искушений врага, ведите его к Святой мольбе и любви. Кроме того, брат, стремитесь приучать ваш ум не выходить наружу слишком скоро; сначала он чувствует себя очень одиноко в этом внутреннем уединении и заточении. Но когда привыкает к нему, начинает испытывать неприязнь к суетности. Царство Бога внутри нас, и для человека, который видит его, нашел его благодаря чистой молитве, испытал сие, все внешнее теряет свою притягательность и величие. Пребывание вовне становится слишком неприятным и утомительным".

В традиции, к которой принадлежит вышеуказанная цитата, нет, насколько я знаю, какого-либо счета, но лишь - повторение безмолвного возгласа в унисон с дыханием. Эту молитву можно взять в приведенном виде или можно просто повторять слово "Иисус". Некоторые авторы говорят, что со вдохом Иисус входит в нас, а с выдохом выходит наше "Я", и таким образом личность заполняется Христом. Как можно видеть из слов, на которые я ссылался, безмолвный возглас, призывающий Иисуса, очищает ум от всех мыслей и желаний, и раздражения, так что он глубоко погружается в психическую жизнь в тотальной обнаженности духа.

Практика повторения молитвенных слов (мантры) особенно свойственна секте Амида в буддизме, где фраза "Наму Амида Бутсу" ("Почтение Амиде Будде"), повторяется снова и снова, и снова. Дзен много не говорит об этом так называемом нембутсу, но я был удивлен однажды при посещении храма дзена, когда услышал от молодого монаха, что он использовал нембутсу. Он сказал, что сначала это было, словно он сам повторял "Наму Амида Бутсу", но спустя какое-то время оказалось, что не было больше "Я", повторяющего мантру, а просто "Наму Амида Бутсу" существовало без какого-либо субъекта вовсе, "Я" пропало. Для него нембутсу стало путем в состояние не-самости, что так характерно для дзена. Я заинтересовался этим и нашел утверждение д-ра Судзуки, что молчаливая без-вещность и коан, и нембутсу - все ведет к той же цели, а именно - к просветлению. Лишь когда верхние уровни психики очищены и освобождены, открывается доступ к глубоким уровням подсознательного, и тогда поднимается чистое осознание и может быть достигнуто просветление.

Случается, повторение молитвенных слов может войти так глубоко в психическую жизнь, что становится почти автоматическим и остается работающим даже во время самых оживленных моментов. Некоторые буддисты утверждают, что ритм нембутсу остается действенным даже во время сна. Японская монахиня рассказывала мне, как она однажды сидела у постели умирающей сестры. Длительное повторение молитвы "Jesusu awaremi tamae" ("Иисус, помилуй меня") было едва сознательным; оно казалось совсем не трудным и почти автоматическим. И это, по-моему, не является таким уж необычным.

Я сам верю, что повторение краткой молитвы или осознание дыхания каким-то образом вплетается в основной ритм тела, ритм, который может быть все более углубляем, пока не достигнет центра, из которого прорывается просветление. Позвольте мне попытаться объяснить, что я имею в виду.

В организме есть основной ритм, связанный с сознанием более глубоким, чем обычно воспринимаемое. Когда человек находился ближе к природе, работая в поле или рыбача в море, этот ритм, вероятно, было достаточно легко уловить, поскольку взаимопонимание человека с окружающей средой было гармоничным. И в таких условиях человек был более открыт космическим силам, менее склонен к атеизму. Вспомните, что апостолы были рыбаками, и что христианство тесно связано с рыболовством. Но с приходом урбанизации и ритм, и гармония были утрачены; мелодия взаимодействия человека с природой нарушилась. Это то, что сейчас имеет место быть. Кроме того, возникла проблема экологии. Мы должны справляться не только с загрязнением воздуха, но и с соперничающими ритмами, которые исходят от "Битлс", "Роллинг стоунс" и множества сил, сотрясающих нашу психическую жизнь. Чрезмерный шум, хорошо известно, притупляет не только слух, но также обоняние и зрение. И как сильно он отупляет, делает невосприимчивыми глубокие слои психики! Не будет удивительным, если он заглушит глубокий ритм, который должен существовать внутри нас.

Но каждый, кто хочет медитировать, должен в глубине себя найти этот ритм и осознание, которое сопровождает его. И люди находят свой ритм по-разному. Некоторые - через дыхание, и лишь этого достаточно. Другие - через дыхание, связанное с произнесением молитвенных слов. Или это может быть повторением мантры без какого-либо осознания дыхания. А некоторые находят свой ритм осознанием биения сердца, и изредка произнесение молитв совмещается с ним, а не с дыханием. Я знал людей, которые обнаруживали этот ритм, просто шагая. Мой друг гуляет каждое утро перед завтраком, повторяя краткую молитву. Когда он ходит, процесс произнесения становится автоматическим (он сливается с ритмом) и просто продолжается, до такой степени, что человек забывает про свое окружение. Правда, друг пока не сказал мне, как справляется с опасностью дорожных аварий, - я не спрашивал его. Но именно это я имел в виду, говоря, что молитвенные слова вполне подходят к основному ритму тела.

Возможно, здесь имеется что-то общее с прослушиванием музыки. Большинство людей имели опыт, когда красивая запомнившаяся мелодия на несколько дней словно бы поселялась в них. Музыка остается внутри, и непросто "выключить" ее. Примерно также "Иисусова молитва" или нембутсу остается в психической жизни тех, кто пребывает в любви к объекту своих молитв и мантр. Здесь есть, тем не менее, одно значимое различие. Иногда навязчивая музыка может мешать нам. Мы хотим прогнать ее прочь, но не можем; она надоедлива, даже иногда тиранична. А вот ритмичное произнесение молитвы никогда не вызывает подобных негативных ощущений. Вероятно, все дело в том, что это процесс значительно, значительно более глубокий. Музыка, уверен, не затрагивает глубинных слоев психики; остается чем-то внешним для нас. Вот почему она может раздражать, ощущаться дисгармонией. Причина лежит в диссонансе ритмов - музыкального и того, иного, более глубокого. С другой стороны, внутренняя молитва поднимается из центра нашей сущности и вовсе не является внешней. Это выражение глубочайшей самости.

Прежде многие находили внутренний ритм благодаря четкам. Вспомним старых женщин обитающих возле моря - женщин, которые видели, как их сыновей терзали и убивали жестокие волны Атлантики - они проводили оставшуюся жизнь в молитвенном переборе четок, и пальцы их покрывались мозолями. Они находили свой ритм через четки и через страдание, и были глубоко просветлены.

Для нас, обитающих в городе, проблема весьма остра. Жизнь в сельской местности, в близости к природе - несомненно, большое преимущество для того, кто хочет медитировать, это уже давно выяснили крупные религиозные ордены. И все же я уверен, что большие шумные города, подобные Токио (который я люблю), - не являются непреодолимым препятствием. Как только ритм обнаружен, он побеждает среду обитания, и место перестает быть значимым. Проблема экологии тоже может быть решена на этом уровне.

Как я сказал, ритм дыхания или внутренней молитвы ведет к чему-то более глубокому. Он направлен к центру души, к сердцевине бытия, верховной точке духа, святой искре, истинной самости, области, из которой восходит просветление. Эта вещь - истиннейшая из сущего.

 

 

ГЛАВА 10

 

ПРОГРЕСС

 

Многие практикуют дзен, или созерцательность, или самадхи на поверхностном уровне, но тех, кто идет глубоко, считанные единицы. С этим согласны разные духовные традиции. В "Гите" говорится, что один из тысячи посвящает себя медитации, а из тех, кто ею занимается, лишь один на тысячу всецело предан пути. Св. Иоанн Креста пишет свои книги подобно человеку, пребывающему в спешке, как будто хочет сказать: "Я не хочу писать о ранних ступенях восхождения, поскольку уже есть много книг об этом. Я хочу рассказать о дальнейших этапах, почти неизвестных, поскольку они были редко испытаны". Что же касается роши, те говорят об уровне детского сада, на котором многие находятся, тогда как лишь некоторые продолжают занятия на уровне университетского образования. Короче говоря, много званных, но мало избранных. Тысячи толкаются в узких воротах, но лишь некоторые доходят до конца. Если вы идете искать праведника, не надейтесь найти его легко.

Меня всегда печалило такое положение вещей. В конце концов, миру нужны большие мистики, а не просто мелкая сошка, и как замечательно было бы найти формулу, ведущую людей прямым путем. Что же на земле останавливает людей, не дает им доходить до конца? Почему они застревают в детском саду, или даже в старших классах школы, не продолжая образования?

Пока же я прекрасно понимаю, что такие вопросы бессмысленно задавать, и ответа на них нет. Продвижение в мистике обусловлено призванием. Большинство людей остаются мелкой сошкой, поскольку они хотят этого. Природа-мать не расточительна на гениальность. Она редко порождает святых. И когда это происходит, она корчится и кричит в родовой агонии. Или сотрясает колонны храма, пока они не рухнут и не раздробят каждого. Случайно, конечно, можно встретить святого; можно встретить и того, кто страдал в глубине своего бытия и испытал муки Гефсимании. Такие лица чрезвычайно редки. Обычно они не пишут книг и не ездят с лекционными турами по миру. Последних можно сравнить с детьми, играющими в песке и задумчиво глядящими на бескрайний и обильный океан. Они не призваны к его исследованию, - разве что издалека.

В общем, печально, что святые столь редки. Но не невозможно, чтобы их было на одного или два больше, если бы препятствия, встающие на их пути, были удалены. Эта проблема поглощала меня некоторое время, и я однажды предложил ее для дискуссии в группе буддистов и христиан, собравшихся для неформального разговора о медитации. Все согласились, что проблема действительно существовала, так что мы поговорили об удалении препятствий и помощи людям, которые поднимались в гору.

Один из буддистов заметил, что величайшим препятствием является страх, что произвело на меня сильное впечатление. Я инстинктивно почувствовал - это глубокая истина. Он сказал, что буддийское искусство полно образов диких зверей, символизирующих нападки темных сил в глубинах нашего существа, наше падение. И он добавил, опираясь на собственный опыт, что иногда невозможным становится даже просто сесть на дзафу для медитации. Одна мысль об этом приводит в дрожь. Или хочется убежать из медитационного зала, просто убежать прочь (человек с Запада в Японии иногда позорит себя, так и поступая, а вот японцы более терпеливы к страданиям). В таких обстоятельствах может существенно помочь общество или система. Порядок проведения медитационных занятий должен быть таким, чтобы человек не имел возможности покинуть зал до их окончаний, и он будет вынужден высидеть до конца.

Все это пролило для меня свет на сказанное Св. Иоанном Креста. Я вспомнил его слова из "Духовной песни":

"Я не сорву никаких цветов;

я не испугаюсь никаких диких зверей".

Не срывать никаких цветов означает практиковать радикальное отречение от соблазнительной красоты мира, которая может воспрепятствовать поискам самого источника красоты и любви. Страшные дикие звери соответствуют образам буддийского искусства; они представляют собой ужасы мистического падения. Возможно, библейские авторы также ясно осознавали, к какому тяжкому падению приводит страх, поскольку через всю Библию рефреном проходят слова "Страха нет, я есть".

Кто-то сказал: чтобы победить страх, нужно его потерять. Возможно, наилучший способ - улыбаться весело, находясь в разверстых челюстях этих копошащихся диких зверей, смотреть в их зияющее горло и смеяться. Поскольку, фактически, они не могут ранить совсем. Вы не должны убивать их или бороться с ними; достаточно просто смеяться над ними. Это - отрешение. Если вы боитесь их, они почуют ваш страх (как соседская собака), и тогда вы будете укушены. Мой друг-буддист избавился от страха благодаря нажиму системы, но человеку с Запада семидесятых вряд ли это могло помочь, с тех пор как слово "система" приняло негативный оттенок, связанный с учреждением, стесняющим развитие или преследующим. И все же, независимо от метода, к которому прибегают, соблазнительным цветам и ревущим зверям не должно быть позволено стоять на пути продвижения.

Можно спросить, конечно, что такого вызывающего страх есть в имени Бога, и что это за дикие звери.

Прежде всего, надо сказать, что существует боязнь усилий при вхождении в процесс. Мистика не легкое дело. Вы не отправляетесь в пустыню, чтобы увидеть тростник, колеблемый ветром, или человека в нарядных одеяниях. Каждого напрягает неумолимость требования отречения. Обратимся к жесткому буддийскому обету, ежедневно повторяемому в храме:

"Как бы ни были неисчерпаемы наши страсти,

Мы даем обет выкорчевать их все".

В христианстве положения часто выражены в терминах смерти и жизни. Пшеничное зерно, падающее в землю, умирает, становится прахом, но из него вырастает новый колос. "То, что ты сеешь, не оживет, если не умрет" (Св. Павел, I Кор., 15). Жизнь преходяща. Смерти избежать невозможно. И смерть здесь не является легковесной метафорой. Нужно потерять само понимание собственного эго (и это страшно!), чтобы найти новое "Я", и лишь потом радость просветления заполняет личность.

Есть и другая причина для страха. В мистическом путешествии вы в одиночестве вступаете в темноту. Современный человек наслышан о призраках, гномах и мрачных тайнах, которые таятся в подсознательных уголках его ума. Есть веская причина бояться их. Добравшихся до конца, конечно, ожидают радость и красота, но есть нечто, толкающее нас вниз. Я лично верю, что внутри нас заключены потоки и потоки радости, и медитация может высвободить их - иногда они выплескиваются с невероятной силой, наводняя душу величайшим счастьем, исходящим невесть откуда. Это - истина созерцания; это истина дзена; это истина йоги (как утверждает "Гита"!); то же обнаруживается в "Деяниях апостолов" и отражено в движении пятидесятников. Можно быть настолько заполненным радостью, что даже принцип безбрачия становится понятным и уместным. Но есть и такой момент: мистики, которые проникли глубоко в эту действительность, обнаружил там также и зло; зло, которое так сотрясало их до основания, что кровавый пот проступал на лице, как и у того, кто страдал в Гефсимании. Глубоко, глубоко в центре бытия есть темнота, также как и свет; смерть, также как и жизнь; ад, также как и небеса. Драконы, звери, и блудница "Апокалипсиса" говорят о чем-то реальном. Если даже опыт приема ЛСД может оказаться разрушающим адом, если он может быть столь травматическим и душераздирающим, то подобный эффект может иметь и мистическое погружение вниз. Войны и ненависть, концентрационные лагеря и пытки, половые преступления и убийства таятся в бессознательных областях ума и в глубине реальности. Было бы неверным представлять мистику лишь с точки зрения чистой радости. Зло, увы, - факт существования, и я встречал людей, чьи мистические переживания сопровождались ужасом.

Кроме того, христианина может подстерегать другой страшный опыт, о котором добрый старый роши сказал, мол, Богу следует исчезнуть и только Джонстон-сан останется. Это временами случалось с христианскими мистиками: Бог исчезал, и они чувствовали себя совершенно заброшенными, в ужасном одиночестве, они цеплялись лишь за веру, которая казалась похожей на ночь. Здесь речь идет не о том, что они отвергали Бога. Нет, просто говорится, что его нельзя воспринять непосредственно естественными человеческими силами, и может прийти время, когда его больше словно бы и не существует. Возможно, дело в том, что, когда опыт становится интенсивным (как в великом умственном напряжении), он не ощущается вовсе как опыт, поскольку полностью поглощает в себя. И это тоже, кажется, случается с мистиками. Вызывает удивление, если кто-то дошедший до глубин обошелся без кризиса или даже полного упадка сил, или не стал отторгнутым обществом. В такие моменты ему, возможно, нужна помощь руководителя. И это подводит меня к другой теме, которая важна для медитации.

В дзене доминирует уважаемая фигура роши. Когда звезды падают и луна становится кровавой, и горы сотрясаются, он восстанавливает ясность и безмятежность. Он - гранитная скала, восстающая из кружащих и бурлящих вод; ученик сосредотачивает свою веру на нем в течение критического периода, перехода между двумя жизнями - между утратой старой и обнаружения новой самости. Он отнюдь не похож на вошедшего в пословицу психоаналитика, за которого пациент отчаянно цепляется в ожиданье поддержки. В этом смысле дзен довольно похож на католицизм - или из скромности скажем, что католицизм является довольно похожим на дзен.

Я подразумеваю, что католическая традиция всегда придавала особое значение внешнему руководству, наставлению и т.д. Конечно, верно и то, что католическое руководство стало слишком юридическим. Так много католиков кричат об этом сегодня, что мне не следует добавлять свой хриплый голос к обличающему хору. Но четкий принцип руководства и наставничества остается вполне действующим. Есть Томас и Альберт, Бонавентура, Игнатий с соратниками и многие другие. Католицизм, я считаю себя обязанным отметить, имеет давно установившееся убеждение, порожденное накопленной мудростью столетий, что каждый потенциальный мистик нуждается в основательном шлепке, если он - или она - зазнаётся, привязывается к чему-либо или совершает глупости, известные в народе, как кровавая бессмыслица. И тогда пощечина, тумак, щипок за нос и т.д. не являются ни неуместными, ни несоответствующими. Роль Мастера заключается не только в том, чтобы давать информацию - ее в любом случае вы можете добыть из книг, - а управлять людьми вплоть до просветления, и даже устраивать им полезные потрясение, которое убьют и воскресят. Я верю, что не будет слишком фантастичным представить методику, осуществляемую Христом, великим гуру, который приводил людей к просветлению с замечательной мощностью. Возьмите случай хананеянки, которая просила помощи (дочь ее жестоко бесновалась). Иисус же сказал в ответ: "Не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам", нанеся ей пощечину, которая близка осуществляемому в дзене. Но женщина перенесла ее. Она принимает все. Она почти умирает. "Но и псы, - она рыдает, - едят крохи, которые падают со стола господ их". И в этом тотальном самозабвении она получает просветление. "Тогда Иисус сказал ей в ответ: о, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему. И исцелилась дочь ее в тот час" (От Матфея, 15).

Пример смерти и воскресения подчеркнут здесь, как и в других местах, где Иисус настаивает на тотальной смерти. Продайте все, что имеете, и раздайте бедным. Если вы делаете так, вы получите просветление. Но если вы предпочитаете быть похожим на верблюда, пытающегося пройти в игольное ушко… Возможно, каждая религиозная традиция учит, что вы получаете просветление лишь через полную утрату, которая смертельна. Вспомним Авраама. Для него Исаак был всем, и только, когда он был уже готов убить своего сына, своего единственного сына, он услышал великое обещание: "И благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего" (Бытие, 22). Здесь снова - просветление. И то, о чем я говорю здесь, истина - основная задача Мастера в том, чтобы помочь вам умереть для того, чтобы вы могли жить.

Сегодня, однако, мы слышим жалобы, мол, компетентных гуру невозможно найти, и это сожаление звучит не только на Западе, но также в Японии и Индии. Увы, теологический рынок затоплен профессорами, блуждающими в поисках работы, но если вы хотите отыскать скромного но истинного гуру, где вам найти его? Такая ущербность ситуации иногда подталкивает людей к поиску учителей вне своей собственной религиозной традиции, христианин идет к буддийскому роши или наоборот. Но я не приветствую такую идею, и сомневаюсь, что это работает. Поскольку мотив смерти и воскресения тождествен, буддист может вести вас столь же эффективно, как и христианин, но фактически основание веры все же отличается: одно - верить в Христа, и другое - верить в природу Будды. К этому следует относиться честно, что поможет избежать путаницы.

Мне кажется, что христиане все же приложат некоторое усилие к формированию своих собственных наставников или роши, которые будут в меньшей степени профессорами и в большей - гуру; меньше анализа и больше медитации; меньше университетов и больше залов для медитации. Иными словами, просветление приходит свыше через Мастера к ученику, но когда звено в этой цепочке пропускается, ищущие должны быть приведены Духом в пустыню, чтобы молиться и скорее услышать голос Бога. А иным следует хотя бы прекратить изнурять себя, преподавая математику в классных комнатах.

С другой стороны, я иногда спрашивал себя, и другие также, возможно ли обойтись без роши и осуществить умирание и воскрешение другим путем. Я задумался над этим, посетив тихий маленький сессин в Киото, где профессора и студенты практиковали дзен в течение семи дней без роши. Вместо докусана они открывали свою внутреннюю жизнь друг другу. На определенное время, когда все сидели в медитации, один из участников мог выбрать любого другого в качестве руководителя. Он должен был просто становиться на колени перед выбранным человеком и делать глубокий поклон, затем оба удалялись в тихую комнату, где краткая беседа и проходила. Во всяком случае, я не знаю, сколь успешен этот метод. Я лишь упоминаю его как вероятный.

Правда, есть и другая возможность, о которой я скажу снова в следующей и конечной главе. Не исключено, что в христианстве роль гуру или роши может сыграть не только один человек, но общество. Это пришло мне на ум, когда я увидел пятидесятников в Соединенных Штатах. Не исключено, что наложение рук, потрясение и харизматическая молитва могут воздействовать в некоторой степени подобно ведущему роши. Если так, это означало бы, что христианскому дзену нужно что-то вроде харизматического возрождения для своего завершения, - то есть, харизматическое возрождение может быть полезным в сочетании с безмолвием дзадзена. Но об этом будет еще сказано ниже.

Есть два заключительных момента, которые я хотел бы упомянуть, говоря о продвижении. Во-первых, думается, что прогресс в дзене, или созерцании связан с возрастом. Я имею в виду, что даже Аристотель считал молодых и эмоциональных людей вряд ли подходящими для занятий философией, что-то подобное может быть сказано и о высоких уровнях созерцательной жизни. Конечно, верно, что молодые люди (если они упорны), имеют некоторые преимущества при изнурительной практике японского дзена, но когда дело касается покоя и безмолвных глубин, более старший возраст является, вероятно, предпочтительным. Юнг писал где-то, что именно в средний период жизни - от тридцати пяти до сорока пяти - часто начинается время созерцания. На самом деле, если я понял его правильно, он говорит, что люди должны приходить к созерцательности в течение этих лет, если их психическая жизнь идет хорошо. Эти годы, по утверждению психологов, часто сопровождаются сильными стрессами, отчаянием и сексуальными проблемами. Но это и годы раскрытия иных возможностей, время пробуждения созерцательности. Вероятно, традиционное восточное уважение к возрасту основано на уверенности, что есть некий уровень созерцательной мудрости, недоступный для молодости и дающий отраду старым, если их психическое развитие осуществлялось успешно.

И последний момент. Я полагаю, что безбрачие - серьезное подспорье для каждого, кто хочет достичь глубин в области, подобной дзену. Так много сказано и написано о безбрачии в последнее время, что я остерегаюсь представлять здесь несколько наспех разработанных идей. Тем не менее, надеюсь, меня простят за высказывание некоторых моих взглядов во всей их простоте.

В конце концов, в чем значение безбрачия? Мы слышим обычно, что холостяк более свободен, или более "открыт", или - что у него есть больше свободного времени. Или утверждают, что кто бы ни хотел посвятить себя серьезной практике медитации, просто невозможно предоставить его рядом с женщиной, дышащей ему в затылок круглосуточно. Или говорят, что женатый связан по рукам и ногам семьей и детьми. Все это может быть совершенно верным. Но древнее восточное предпочтение безбрачию исходит не из этого, а из убеждения, что холостой человек (если он истинно целомудренный), обладает большей духовной мощью. Вероятно, дело в том, что его сексуальная энергия преобразуется в энергию духовную, что дает холостому явное преимущество при поиске мудрости и в практике созерцательной любви, делает его более подготовленным для достижения духовных высто. Кроме того, принцип отречения крайне важен для мистики, и я сомневаюсь, есть ли какое-либо отречение, которое столь же глубоко влияло бы на характер человека, как безбрачие. Оно создает великое одиночество в основе нашего существования - и как раз из этой пустоты "невидящее движение любви" берет свое начало. Это одиночество открывает двери восприятия во внутренний мир, который мог в противном случае быть недоступным, и создает наилучшую почву для мистики.

То, что безбрачие мало ценится в современном христианстве, может являться следствием недостатка мистики. Они словно ходят рук об руку. Не то, чтобы все мистики должны были бы быть холостыми - они могут спокойно пребывать в браке - но холостяк имеет преимущества, и культура, которая ценит мистику, не станет презирать безбрачие. Возможно, так называемый кризис безбрачия в католической церкви является кризисом мистики.

 

 

 

ГЛАВА 11

 

ПРОСВЕТЛЕНИЕ

 

Нельзя писать о дзене, не останавливаясь на теме просветления. Оно - суть не только всего дзена но и, на самом деле, всего буддизма. В просветлении содержится огромная мудрость, а также возможность освобождения от пут страдания; и просветление Господа Будды, давшее новые побеги духовности, - одно из великих событий истории. Но несмотря на направленность всего дзена к просветлению, мы сталкиваемся с интересным парадоксом: мол, никогда не следует желать его. Страстное желание культивирует привязку, которая непременно испортит весь процесс. Это все та же старая присказка: нужно желать ничего - а ничего и означает ничего.

В некоторых ответвлениях дзена в современной Японии, тем не менее, бытует шутка, имеющая определенный смысл: "Делай или не делай что-то для просветления - разницы нет". Мой друг, неутомимо практикующий дзен, говорил мне, что после сесссина в одном из храмов людей в какой-то степени разделяли на тех, кто имел сатори, и тех, кто не имел. Это не очень раздражало моего друга, хотя он был всегда среди последних. Он не протестовал, когда дело касалось всего лишь его задетых чувств - к этому он мог бы отнестись философски. Но он испытывал праведное негодование, слыша шутки, что, мол, неудачи происходили главным образом из-за женщин, которые проникли в дисциплину, традиционно мужскую и мужественную. Он говорил, что истинный последователь дзена сдержан во всем ("кто знает, не говорит, а кто говорит, не знает"), ощущая святость и интимность происходящего, а подобная болтовня уводит от изначального, истинного духа. И большинство людей истинного дзена, я полагаю, поддерживают его убеждение. С другой стороны, сатори, огромный внутренний опыт, может искусить поэтический темперамент, чтобы дать себе волю поведать миру о волнующих душу переживаниях. Даже д-р Судзуки не может полностью быть свободным от таких мелодраматический влияний, когда пишет о просветлении.

Кроме того, следует упомянуть, что есть различные степени просветления и что некоторые Мастера скорее склонны признавать кого-то достигшим сатори, чем другие. Мы слышали о приверженцах, которые потратили десятилетия на неутомимое сидение в медитации, не получая и искры просветления. Но это не означает, что они попусту тратили свое время. Доген, основатель секты Сото, утверждал, что само сидение является формой просветления, и эти слова вполне соответствуют сказанному Св. Иоанном Креста, что темнота созерцания является по своей сути просветлением (для него вне-образность темноты является верой и вера является просветлением), даже если души никогда не касается какой-либо волнующий опыт. И эта утверждение действительно. Я думаю, что ошибкой, и не малой, является драматизация опыта сатори огненными эффектами или другими красивостями. Это заставляет переживания в дзене выглядеть якобы похожими на наркотические опыты. Но фактически, дело в том, что важно не внезапное потрясение в психической жизни, но тотальное преобразование, которое имеет место быть. И в результате появляется, по Св. Павлу, новый человек, новое создание - после смерти старого. Я уверен, что постепенное просветление без мелодрамы должно быть, и оно возможно. Такое преобразование происходит медленно, но глубоко, без резкого и внезапного психического изменения.

Тем не менее, мне хотелось бы обсудить здесь вопрос христианского сатори. Если христианин практикует дзен, получит ли он те же опыты, что и буддист? Или - какого типа опыта он, предположительно, может достигнуть? Или - есть ли, реально, такой опыт, к которому может привести благонамеренного и упорного христианина постоянная практика в верном направлении? Я хотел бы рассмотреть три типа опыта, который мог бы быть как-то классифицирован - в качестве версии для возможного христианского сатори. Прежде всего, я уверен, что есть просветление в принципе, которое не является ни христианским, ни буддийским, ни каким-либо еще. Оно общечеловеческое. Мертон, вероятно, именно это имел в виду в письме, цитированном в главе 3, где он пишет о состоянии, выходящем за рамки каких-либо категорий, религиозных или иных. Этот опыт, как кажется мне, обнаруживается во всех культурах, хотя и в модифицированной форме, это опыт единения всего сущего и потеря своей самости.

Т.С. Элиот писал много об этом в своем отношении к эстетике. Я сам встречал монаха-христианина, который говорил мне, что еще до поступление в монастырь он имел внезапное глубокое сатори - правда, он не знал тогда этого названия - при чтении Платона. Позже у него случались христианские опыты; но тот первый, поразивший его, был универсальным, а не специфически христианским, хотя именно он подвиг к тому, чтобы стать монахом. Меня это заинтересовало, поскольку я всегда считал, что Платон был истинно просветленным человеком и что среди переживаний этого великого грека было сатори большой глубины.

Второй тип возможного сатори - специфический иудео-христианский. Это - опыт Св. Павла на дороге в Дамаск, когда он упал с лошади, ослепленный светом, и услышал слова Иисуса. Или опыт Моисея, кому было велено Господом снять обувь, поскольку земля, на которой он стоял, была святой. Или то же, случавшееся с Исайей и пророками. Вместе с тем, я должен отметить преображающую "муку любви" Св. Иоанна Креста, Терезы и других. Такие опыты глубоко интересны, но они довольно далеки от темы дзена, и я сомневаюсь, стоит ли относить их к той же категории. Они более связаны со способностями личности, они - лишь для некоторых людей; никакая методология не приводит к переживаниям этого ряда.

Третий тип опытов, и именно в нем вижу наибольшие возможности, - тоже преображение, или "метанойя". Это, я уверен, - основной религиозный опыт, на котором настаивает Евангелие, и который отражен в словах баптистов: "Покайтесь, и вы сразу же окажетесь в царстве Бога". Слово "преображение" или "покаяние" имеют теперь, к несчастью, очень этический оттенок - "Она преобразилась, поскольку больше не пьет виски", - но оригинальное значение было не таким. Преобразование, преображение - состояло в изменении разума и сердца, и наиболее живое отражение такового обнаруживается в Деяниях Святых Апостолов и в эпистолах Св. Павла, где мы читаем о крещении Святым Духом ефесян, последовавшее за наложением на них рук Павла. Каким огромным переживанием это было! И такое все еще случается в мире сегодня. Иногда те, кто испытывает его, начинают говорить на разных языках, столь глубоко его воздействие; оно сопровождается приливом радости, не слишком отличной от той, что затопляет личность в сатори. Наиболее замечательный эффект проявляется при признании того, что Иисус - Господь, и в преклонении с восхвалением его. Я полагаю, что этот преобразующий опыт обнаруживается также и в Евангелии: "Я был слеп, теперь же я вижу". Здесь - раскрытие слепых глаз, которые теперь начинают видеть славу Христа. "Мы видели его славу…".

В столетиях, которые следовали за эпохой апостолов, было принято вести людей к глубоко прочувствованному опыту метанойи, подобно тому, как мастер дзена ведет своих учеников к сатори, хотя методология, конечно, была совсем другой. Метанойя не представляла собой чего-то исключительного. Это состояние не отличалось от обычной веры; просто в нем экстаз веры мог испытываться снова и снова в серии "преобразований". Позже, в шестнадцатом веке, мы видим Игнатия Лойолу с методологией, называемой "Духовные упражнения" - для приведения людей к тому же традиционно великому преображению. Ищущих ожидает опыт, имеющий сходство с тем, который обрел Павел на дороге в Дамаск (как я упоминал, сам я не продвинулся столь далеко), и Игнатий, несомненно, открыл способ приведения верующих к большой духовной глубине. Тем не менее, позже католическая церковь, хотя и поддерживала основное учение о преображении или метанойе, стала несколько подозрительной в отношении определенных типов религиозного опыта, особенно тех, которые казались слишком субъективными и эмоциональными. И он остался лишь в таких ответвлениях протестантизма, как пятидесятники, где имело место внезапное преображение. Теперь, однако, это явление признано множеством христианами каждого направления, и так называемое харизматическое возрождение активно проникает в церковь.

Я вовсе не хочу сказать, что преображение или метанойя это то же, что и сатори. Я говорю лишь, что методология дзена, если она воспринята христианином, может привести в кульминации к внезапному преображению. Если дзен выполняется в атмосфере христианства и овеян христианской литургией, он может привести людей к глубокой и полной радости метанойе. Такой опыт, я повторяю, фактически имеет общим с сатори то, что он не превышает обычных психологических возможностей человека - он не похож на переживания Моисея, или Павла по дороге в Дамаск. Ему следовало бы быть обычным явлением в христианской жизни, в любом случае, насколько я понимаю Новый Завет; а без этого, вера все еще слаба и поверхностна. Теперь позвольте мне кратко изложить, как я начинаю видеть значение внезапной метанойи и ее воздействие на того, кто практикует дзен в христианских медитациях.

Приехав в Соединенные Штаты летом 1970-го, я впервые услышал о католиках-пятидесятниках. Мне сказали, что молитвенные занятия их имели внешние проявления (они говорили на разных языках), обычно они доходили до экстаза в своем выражении христианской веры, и что они вообще были чокнутыми. Я принял теорию сумасбродства пятидесятников довольно некритично - в соответствии с образованием, но не с темпераментом, поскольку избегаю проявления сильных эмоций в делах религиозных. Думаю, я был бы менее предубежден, если бы здесь имел место термин "харизматическое возрождение". Как-то позже, тем же летом, я находился в монастыре на восточном берегу и монахини настояли, чтобы я посетил группу католических пятидесятников. Каждый, кто имел контакт с монахинями, знает, что они довольно упорные люди. Итак, я решил сходить на встречу ради собственной спокойной жизни.

В приходском зале собралось много людей: молодые и старые, черные и белые, длинноволосые и коротко остриженные, бородатые и выбритые. Мы сидели по кругу, в тишине, и затем, после того, как некоторое время прошло, люди стали подниматься и молиться спонтанно, или читать тексты из Библии, или вопрошать с мольбой, или делиться какими-то переживаниями, или говорить на разных языках. Прихожане молились вместе и пели вместе. Я был поражен сочетанием спонтанности и мира, и начал было терять свое предубеждение. Люди не действовали ни согласно заранее утвержденному плану, ни согласно инструкциям и нормам - они следовали за Духом. Я подумал, что люди часто ищут экспрессивной спонтанности в диком веселье, как на средневековых карнавалах или во время некоторых современных дурачеств; или на сеансах сенситивов... Но здесь было самопроизвольное выражение глубокой веры в атмосфере мира. Кроме всего прочего, люди, несомненно, были психологически здоровыми. После общего собрания нас разделили на группы, в которых одни получали начальные инструкции, другие - молитвы и наложение рук, а иные просили о крещении Духом. Я и сам получил крещение Духом.

Все это может казаться находящимся в десятке тысяч миль от дзена. Как могло такое спонтанное, "говорливое" дело иметь отношение к глубокой тишине дзадзена? И все же я уверен, что связь есть. Поскольку ошибочно думать, что дзен представляет собой только лишь молчаливое сидение. Он имеет другую сторону, почти иррациональную, где люди действуют и кричат со страстью и спонтанностью пятидесятников, то есть - из глубинного центра своего существа, а не из церебральной области логического мышления. Литература дзена полна забавных анекдотов о людях, прыгающих в пруды или щипающих других за носы, или говорящих странные вещи. Конечно, верно, что они не говорят на разных языках; но я видел, что они делают отчасти аналогичные вещи. Я вспоминаю, как на одном из сессинов, где я присутствовал, через несколько дней после начала некоторые участники начали вопить: "Му… Му… МУууууууууууу!". Я вижу в подобных действиях способ высвобождения затаенной энергии, которая, кажется, вырывается из самой глубины их существа. Это напомнило мне христианских мистиков, которые выкрикивали: "Иисус!", или "Боже!", или что-то еще. Такое могло происходить в самые напряженные моменты их молитв. Этот тип феномена, кажется мне, указывает на то, что глубокие психологические силы находятся в работе; что религиозный опыт человека коснулся глубокого уровня психической жизни. Но в то же время описанное состояние - лишь побочный продукт, не имеющий первичного значения. Заметим, что Св. Павел всегда был осторожен, относя дар "говорения" к относительно низким видам духовных даров. Главное, он говорил, - милосердие.

Возвращаясь к собранию пятидесятников, думаю, что наложение рук, общая молитва, вся благотворительная деятельность общины могут быть усилены тем высвобождением психической энергии, которое приносит просветление всем, упорно практикующим дзадзен. В христианстве оно ведет к метанойе. Но чтобы прийти к преображению, вы должны умереть. И когда вы преклоняете колени, чтобы получить крещение Духом, такое случается. Вы умираете. Для меня лично крещение Духом было большим событием, давшим мне намек, на что похоже сатори. Мне подумалось, что и ранние христиане имели сильные переживания.

Итак, в конце концов, я полагаю верным, что пятидесятники - чокнутые, но я хотел бы быть таким же чокнутым. Поскольку, если вы жаждете просветление, вам придется стать чокнутым; наркотики не помогут достичь цели. Это урок, как буддизма, так и христианства, это - доктрина смерти и воскресения.

И именно это я имею в виду, когда говорю, что для достижения просветления необходимы два фактора: внутренняя медитация и внешнее событие. Проще говоря, только медитации, или дзадзена недостаточно, и только внешнего наложения рук недостаточно тоже. Внешнее воздействие роши или общества доводит внутренний опыт до реализации. Старый Мастер как-то сказал: "Приближаясь к просветлению, вы похожи на цыпленка, проклевывающегося из яйца. Изнутри малыш долбит, тычется, пытаясь выбраться, но этого никогда не произойдет, если мать-курица не клюнет, пробивая скорлупу извне. Так же ваше состояние при медитации может зреть, быть готовым, но не достигнет критической точки без нажима извне".

Я упомянул опыт пятидесятников, но вовсе не считаю, что это единственный путь к преображению, или что он - для всех. Полагаю, таинства могут иметь тот же эффект: они могут быть внешними знамениями, которые приведут человека ко внутреннему прорыву. Что касается христианского просветления, кто-то испытывает сильнейшие переживания в момент получения крещения или причастия, кто-то - при отпущении грехов. В последнем случае, исповедник пребывает в позиции сурового роши. Здесь он - не дружелюбный советчик (хотя и может дать хороший совет); он может даже действовать как судья и привести кающегося к преображению, подобно любому гуру на Востоке, или подобно тому великому гуру, который ходил по водам Галилеи. И кающийся умирает. Он теряет все. Затем наступает воскрешение - муки сознания, радость, смех, солнечный свет, просветление…

Позже, после встреч с пятидесятниками, я пришел к видению параллели между дзенским сатори и христианским преображением, или метанойей. Со времени моего первого контакта с дзеном я постоянно отмечал преданность его адептов избранному пути. Я чувствовал (с некоторым подобием зависти), что это были люди, которые знали точно, чего они хотели в этом мире, тогда как христиане часто представлялись менее уверенными. Истинная правда - буддийские монахи и монахини являлись искренне устремленными. Они желали просветления, и здесь не было двух мнений. Как я уже сказал, их преданность производила на меня сильное впечатление; и лишь значительно позже я начал понимать, что как буддизм центрируется вокруг просветления, так христианство центрируется вокруг преображения. Измените ваш ум и сердце, и окажетесь в царстве Бога, которое рядом. Изменитесь! Обратитесь! Это вечный призыв Христа и пророков, громкий призыв, приглашение к возрождению, к изменению сознания, к становлению нового человека.

И теперь я вижу, в христианстве есть все для этого - есть вера. Христианство имеет дело с душевными потрясениями такой же колоссальной силы, как те, о которых писали д-р Судзуки и другие в своих наиболее поэтических произведениях. Если мы забываем об этом, то словно разбавляем молоко водой - христианство становится чем-то не большим, чем общественная респектабельность.

Для меня (и уверен, для многих христиан) этот главный призыв мог легко быть затемнен правилами и нормами, и соблюдением старых традиций - традиций купелей и бронзовых чаш. Люди мои, разрывайте ваши сердца, разрывайте ваши сердца, а не ваши одеяния! Мы разрывали нашу одежду слишком часто в последнее время; мы создавали слишком много внешних символов и внешне изменялись; давно пора нам дойти до сердца.

Теперь, для меня, во всяком случае, христианство видится столь же целенаправленным, как дзен. Здесь вопрос всего лишь веры, индивидуальной и общественной; и все исходит из нее. Внешнее изменение бесполезно без изменения сердца. Дзен напоминает мне об этом, что может оказать немалую услугу христианству. Я думаю, что и христиане могут оказать услугу дзену, особенно тем людям, которые желают слушать голос большого гуру, который дал нам Нагорную проповедь. В главных поворотных пунктах истории (а кто станет отрицать, что такие дни настали теперь?) мир всегда искал просветленных мужчин и женщин, обладающих прозрением. Возможно, сотрудничество буддизма и христианства сможет дать таких людей, чьи жизни будут очень важны и значимы для нашего времени.

 

 

 

ПРИЛОЖЕНИЕ:

 

ПОЛОЖЕНИЕ ТЕЛА




 

(Автор желает выразить свою благодарность мисс Мивако Кимура, которая любезно нарисовал схемы поз к этой главе).

 

Ничего хорошего нет в фетишизации положения тела, словно оно и есть главное в медитации. Бывает, что людям, даже далеко продвинутым духовно, физически невозможно принимать какую-либо из общепризнанных поз. Но и такие люди могут заниматься дзеном. На самом деле, даже больной в своей кровати может практиковать дзен и созерцание, и такое происходит нередко. Хотя все же факт остается фактом, традиционные позы имеют большое значение для тех, кто в состоянии выполнять их.

На рисунках 1 и 2 изображена поза лотоса. Она очень стара; она предшествует буддизму в Индии и обнаружена археологами в древнем Египте. Человек помещает левую ступню на правое бедро и правую ступню на левое бедро, слегка покачивается из стороны в сторону и замирает в положении с прямой спиной, но без напряжения. Голова может быть слегка наклонена вперед, взгляд может быть устремлен в одну точку или не фокусироваться совсем. Некоторые христиане сосредоточивали взор на распятии, установленном на земле в нескольких футах перед ними. Это не означает, что они во время медитации размышляли на темы, связанные с распятием - оно просто находилось там. Поза лотоса имеет большое символическое значение. Так же как лотос вырастает из тины и грязи пруда, бодхисаттва вырастает из иллюзии мира в безоблачную красоту истины.

Для христианина это положение может символизировать и жизнь Христа внутри него: "Я живу, но теперь не я, а Христос живет во мне". Самость умирает, и Христос восходит как центр всего.

На рисунках 1 и 2 левая рука лежит на правой, и большие пальцы слегка соприкасаются. Однако на рисунке 3 руки лежат на коленях открытыми. Эта поза не используется в дзене, но популярна в Индии. Некоторые христиане также обращают ладони кверху, поскольку это дает им чувство открытости перед Богом.

Для тех, кто не может практиковать полный лотос, существует поза полулотоса (рисунок 4). Она столь же хороша, как полный лотос, и используется некоторыми Мастерами дзена. В этой позе колени могут оказаться немного приподнятыми. Так, чтобы устойчивость сохранялась, им следует опираться на землю, потому в полу-лотосе полезно сидеть на более высоком дзафу.

На рисунке 5 изображен облегченный способ сидения со скрещенными ногами. Он не слишком популярен в Японии, но широко используется в других азиатских странах.

На рисунке 6 изображен японец, сидящий на корточках в традиционной позе, называемой сейдза, а рисунки 7 и 8 показывают ту же позу в несколько измененном виде. Использование дзафу или низкой табуретки делает пребывание в этой позе более легким, иначе оно бывает довольно болезненным. Даже японцы сейчас начинают испытывать трудности в отношении традиционных поз. Так что экспериментальным путем найдены позиции, которые являются разумными и возможными для современных людей, удерживая при этом преимущества старых поз.

На рисунке 9 изображено, как дзен может практиковаться за кафедрой. Но они редко используются в храмах - разве что людьми с Запада, которые не могут сидеть в любой из традиционных поз. Наши диалоги между последователями дзена и христианами часто проходили в помещениях, где сидение на полу было сложно осуществить. В этих случаях мы практиковали дзен именно в такой позе.

Глядя на вышеприведенные положения тела, можно заметить, что у них есть некоторые параметры, общие для всех. Спина всегда держится прямо. Это имеет большое значения. Когда спина прямая, дыхание автоматически становится брюшным и замедленным. Молодой буддист, заведующий залом медитации, говорил мне, что он мог бы, глядя на спину любого медитирующего, определить его состояние. Если спина начинает сгибаться, это явный признак того, что человек потерял внутреннее единение. Глаза остаются полузакрытыми. Если они полностью закрыты, человек легко нарушает позу или засыпает. Глаза не следует фокусировать совсем; или взгляд может быть направлен на распятие, установленное на земле несколько поодаль. О значении дыхания уже говорилось. Можно или считать вдохи, или повторять молитвенные слова в сочетании с дыханием. Повторение слова "Иисус" является формой молитвы, которая традиционна в Восточной церкви и дается в "Добротолюбии", а также в знаменитом русском классическом "Пути пилигрима". В "Добротолюбии" говорится, что с дыханием Иисус входит внутрь, а "Я" выходит; и таким образом Христос становится центром жизни верующего. При дальнейшем продвижении, однако, может совсем исчезнуть необходимость счета или повторения молитвенных слов. Достаточно лишь осознавать дыхание, что называется "следовать за дыханием". Большинству людей, практикующих медитации типа дзен, приходится время от времени возвращаться назад к чему-либо определенному (внутренняя молитва, или сознательное дыхание, или коан), чтобы они вообще не потеряли сосредоточенности. И тогда внутренняя молитва произносится до тех пор, пока медитирующему необходима поддержка для создания внутренней тишины без каких-либо отвлечений.

 

 

 

ПОСТСКРИПТУМ

 

ПУТЬ МЕДИТАЦИИ

 

I

 

Несколько людей просили меня написать книгу о том, как выполнять христианскую медитацию; кажется, такая книга действительно необходима в современном мире. Я все еще сомневаюсь в выполнимости этой задачи, поскольку знаю, что медитация все равно будет отличаться от идеальной, и ей может научить только такой великий учитель, кого Августин называл Magister Internus, Внутренний Мастер. Слушайте его голос, и узнаете, как медитировать.

Однако верно и то, что какое-то правильное направление может быть все же дано; итак, я предлагаю определиться в отношении некоторых принципов или указаний, которые могут быть использованы людьми при выполнении медитаций. Здесь я полагаюсь не на мой собственный опыт и мудрость, но на слова своего Мастера, кто говорил столь авторитетно, что обучающиеся были изумлены. И еще… я изначально был вдохновлен Нагорной проповедью, которая взывает не только к христианам и евреям, но также ко многим дзен-буддистам и пылким индусам. Впитывая в сердце и осуществляя выразительные указания Иисуса, записанные в пятой, шестой и седьмой главах от Св. Матфея, мы можем быть выведены на царскую дорогу медитации и приведены к глубокому просветлению.

Обратимся к словам Иисуса: "Посему говорю вам, не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться" (От Матфея; 6:25).

Когда Вы садитесь медитировать, первым делом избавьтесь от всех ваших беспокойств. И когда я говорю "беспокойств", я имею здесь в виду и обсуждение, и размышление, и озабоченность, и планирование и т.д. Позвольте им идти своим путем, независимым от вас. Это не легко. Мы все знаем, сколь беспокоен человеческий ум. Он с опасением или с предвкушением смотрит в будущее; он с ностальгией или чувством вины смотрит в прошлое. Редко он пребывает в "здесь и сейчас". Еще Иисус ясно говорил нам, что следует отбросить беспокойство о будущем для того, чтобы остаться в настоящем. "Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы" (От Матфея, 6:34).

Так что, первое - это отпустить все заботы. Конечно, беспокойства могут затопить весь ваш ум. Если так, послушайте практичный совет великого Мастера дзен: "Если вы хотите добиться необходимого спокойствия для медитации, вам не следует мешать различным образам, которые вы находите в своем уме. Позвольте им приходить, и позвольте им идти своим путем. Позже они станут контролируемыми. Но научиться управлению ими не очень легко. Это звучит легко, но требует некоторых специальных усилий. Метод осуществления этих усилий является секретом практики" ("Дзен ума, ум начинающего", Ш. Судзуки; Токио, 1970, стр. 28, 30). И далее: "Когда вы практикуете дзадзен, не пытайтесь остановить ваше мышление. Позвольте ему остановиться самостоятельно. Если нечто приходит в ваш ум, позволяйте ему входить и позволяйте ему выходить. Так не будет продолжаться долго. Если вы пытаетесь перестать думать, значит, вы озабочены этим. Не будьте озабочены ничем". Да, не беспокойтесь ни о чем!

Если хотите, можете просто повторять про себя слова Господа: "Не заботься, не беспокойся…". А некоторые предпочитают повторять слова Петра при Преображении: "Господи! Хорошо нам здесь быть" (От Матфея, 17:4). Любые слова Священного Писания, повторяемые снова и снова с устремленностью, могут быть прекрасной формой медитации; и они преуспеют в защите от всех беспокойств, ненужных мыслей и доводов. Кроме того, сам этот простой процесс возвращает нас к настоящему моменту.

Как я уже сказал, вы станете осознавать ваши мысли, и вы ощутите их пребывающими в вашем уме. Но не цепляйтесь за них. Этот процесс не сильно отличается от того, чему учил Карл Роджерс (он говорил в контексте межперсональных отношений): осознавайте ваш гнев, или расстройство, или скуку, или опасение, или затруднение. Будьте осознающими, и вы сможете держать их под контролем. Также вы можете быть осознающим течение мыслей в вашем уме во время медитации, без цепляния за них. Как говорил Мастер Судзуки, позвольте им приходить и позвольте им идти своим путем. Смотрите на них, как если бы они принадлежали кому-то другому. Эти слова просты; но как трудно им следовать! Мы любим наши беспокойства; мы цепляемся за них и купаемся в них. Мы нуждаемся в совете Иисуса: "Не заботьтесь…". Его слова постепенно научат нас тонкому искусству отпускания.

 

II

 

Избавление от беспокойства, однако, - довольно сложный аспект медитации. В том же позитивном духе Иисус продолжает: "Душа не больше ли пищи, а тело - одежды?" (От Матфея, 6:25).

Эти слова преисполнены здравого смысла. Посмотрите в окно, и вы увидите мир, который сходит с ума, обеспокоенный прогрессом в сферах экономики, производства пищи, одежды, газа… Но все эти вещи, хотя и желательны и даже необходимы, - периферийны. Да, материя есть жизнь. Без тела, пульсирующего жизнью, зачем нам нефть и олово, и медь, и резина и другие вещи? В медитации же мы начинаем "переживать" нашу жизнь и наше тело. Мы приходим к себе домой и соприкасаемся с тем, что скрыто глубоко внутри нас. Но сначала позвольте мне поговорить о жизни.

Во всех основных культурах символом жизни является дыхание. И верно, осознавая ваше дыхание, вы полнее ощущаете свою жизнь. Так что, просто сядьте тихо с прямой спиной и сосредоточьтесь на своем дыхании. Сначала не изменяйте его преднамеренно. Не пытайтесь делать его коротким или длинным, или задерживайте его. В пранайяма-йоге такие дыхательные упражнения существуют; но я не рекомендую их здесь. Лишь отдавайте себе отчет о вашем дыхании, как оно есть; и если вы хотите, то можете повторять: "Вдох, выдох". Это все. Или вы можете повторять слова Господа: "Душа не больше ли пищи?". Ударение, конечно, делается на слове "душа".

В этом контексте позвольте мне сослаться на классический буддийский текст, который очень полезен и для христиан, и для каждого, кто хочет узнать простую форму медитативного дыхания:

"Монах идет в лес или к дереву, или в пустынное место, садится, скрестив ноги, держа свою спину выпрямленной, и становится сосредоточенным. Внимательно он вдыхает, внимательно он выдыхает. Независимо от того, длинным или коротким является его дыхание, он осознает, длинными или короткими являются его вдохи, а также выдохи. Он направляет свои мысли: "Я вдохну, я выдохну, четко ощущая все мое тело; я буду вдыхать, выдыхать, успокаивая деятельность тела" ... Вдыхая и выдыхая, независимо от того, длинно или коротко его дыхание, монах осознает, что он делает именно так ... и он живет вне зависимости от мира и не размышляет о мире" ("Буддийские тексты через века", под ред. Эдварда Конзе; Оксфорд, 1954; стр. 56,57).

Здесь, что очевидно, человек просто осознает ("внимательно" - важное слово для буддистов) естественный процесс дыхания: "Я вдохну, я выдохну". И это может выполняться в любое время. Сидя в автобусе, ожидая в очереди, слушая скучную лекцию, вы можете медитировать, просто вдыхая и дыша. Как просто! Однако эта практика даст вам внутреннее спокойствие, внутреннюю силу, внутреннее достоинство. Это позволит вам войти в соприкосновение с вашей глубинной самостью. Вы сможете ощутить в вашем теле слова Иисуса: "Душа не больше ли пищи?".

Спустя некоторое время дыхание само собой становится глубоким и брюшным. Я не раз отмечал, что живот (или хара, как его называют японцы) считается жизненным центром тела во всех типах восточной медитации. И хотя кое-кто из западных писателей насмешливо прокатывается по поводу "восточных мистиков, разглядывающих свой пупок" - как если бы такое занятие было полным абсурдом, - это не делает его глупым. Восточные мистики вовсе не размышляют о своем пупке в субъектно-объектном значении; но китайско-японская традиция всегда учила, что жизнь и энергия исходит из тандена - точки, которая расположена на дюйм ниже пупка и выразительно названа кикаи или "океан энергии". И танден-дыхание является основным не только в медитации, но также в дзюдо, фехтовании, стрельбе из лука, цветочной аранжировке, чайной церемония, каллиграфии и т.д.

Позвольте сослаться на совет Мастера дзена относительно этой точки: "Сидите совсем тихо, дышите спокойно, выдыхайте медленно, сила внизу живота" ("Хара", К. Граф Ван Дуркхейм; Лондон, 1962; стр. 178,179). И далее: "Многие люди дышат ртом. Но все должны дышать носом и направлять воздух вниз в танден". Так что дыхание имеет очень важное значения в дзене. Начинают с танден-дыхания, но в конечном счете оно кажется распространяющимся на все тело. Вот почему некоторые Мастера говорят о "дыхании через каждую пору"; и китайская пословица уверяет, что мудрый человек дышит своими пятками. Наблюдение за дыханием является составляющей духовных практик. Хороший Мастер тщательно наблюдает за дыханием своего ученика (иногда его глаза при этом даже кажутся ястребиными) и по дыханию судит о духовном продвижении и степени просветления.

 

Нельзя многого достигнуть в освоении правильного дыхания за сутки. Это занимает какое-то время. Но если человек упорен, он постепенно приходит к пониманию того, что дыхание является не только жизнью, которая заполняет тело от головы до больших пальцев ног. Это нечто большее. Санскритская прана, подобно японскому ки, - это дыхание вселенной, космическая сила, которая проникает во все. Что касается евреев, они верили, что их дыхание было дыханием Бога, давщего им жизнь. Для христиан дыхание, подобно ветру, символизирует Святой Дух, заполняющий все своей любовью, давая мудрость, радость и мир.

Итак, при дыхании вы можете повторять слова: "Прииди, Святый Дух", "Прииди, Святый Дух", прося, чтобы дыхание Духа наполнило вас. И когда это случается, вы не только присутствуете здесь сами, вы также присутствуете в Боге и в мире, который заполнен Богом и в котором Бог - истинная реальность. Вы можете тихо пребывать в присутствии Бога, повторяя эти слова, или без слов вовсе. Ваше дыхание может замедлиться. Или может даже казаться прекращабщимся. Или может случиться, что, пребывая в Духе, вы вдруг восклицаете: "Господи Иисусе!". Такие молитвы, вырывающиеся из глубин словно бы по указанию Духа, часто упоминаются в Новом Завете. Это "Авва, Отче!" и другие.

(Интересно отметить, что ученые различают произвольную (соматическая, или анимальная) и непроизвольную (вегетативная, или автономная) нервные системы. Есть телесные функции, которые подчинены нашей воле; и есть другие (как, например, пищеварение, сердечный ритм, метаболизм и так далее), которые непроизвольны или автоматичны. И дыхание принадлежит обеим. Для большинства людей оно непроизвольно, но может быть легко сделано сознательным, регулируемым и находящимся под контролем воли. Когда человек осваивает сознательное дыхание, он постепенно становится сознательным в отношении всего тела и даже учится управлять им. Дыхание является шлюзом в бессознательное.

Кроме того, тот, кто заполнен Духом, может и должен передавать этот Дух другим. Вспомните, как Иисус дунул на своих апостолов со словами: "Примите Духа Святого" (От Иоанна; 20:22). А не можем ли и мы сидеть в медитации, при этом выдыхая добрую волю и исцеляющую мощь всем людям, посылая им Дух? Или мы можем выдыхать любовь нашим друзьям, представляя себе, что они присутствуют рядом и что мы возлагаем руки на них. Некоторым нравится представлять себе, что они дышат через свои руки, что они передают Святой Дух через это наиболее символическое действие.

Есть еще одна фраза, которая может повторяться снова и снова, это произнесенное Св. Павлом: "Для меня жизнь - Христос" (К Филиппийцам, 1:21). Для Павла жизнь было Христом. И мы можем говорить то же. Глубинная тайна этих слова не ясна обычным ученым, но очевидна тем, кто просветлен мудростью извечного Духа. "Прииди, Святый Дух".

 

III

 

Иисус говорит не только о душе и жизни, но также и о теле: "И тело не больше ли одежды?" (От Матфея, 6:25).

Да. Тело является вещью. Любой ученый скажет вам, что человеческое тело является ускользающей от изучения тайной, в которую человек не может проникнуть до конца. А любой теолог скажет вам, что тело Христа (тема, которая дорога сердцу Св. Павла) есть тайна тайн. И если даже китайско-японские учения не постигли этих тайн, они могут научить нас хотя бы приблизиться к ним; они могут научить нас ощущать и ценить этот драгоценный дар, который мы называем человеческим телом; они могут научить нас быть присутствующими в нас самих, и в реальности, и в Боге - через тело.

Осознание тела можно получить, как я уже сказал, "дыша пятками". Но его можно также достичь благодаря особым положениям тела. И это - одно из великих искусств восточного мира, имеющего корни в хатха-йоге с ее богатым рядом асан, или поз, с помощью которых можно приблизиться к просветлению. Главная среди них - лотос, она названа "великолепной позой" и широко используется в Азии с доисторического времени. Она, и в самом деле, великолепна, поскольку, правильно практикуемая, объединяет ум и тело, подобные двум сторонам одной монеты, и приводит их к состоянию тотального освобождения.

Сидение в лотосе есть искусство, следование которому требует времени, и терпения, и духовных упражнений. Но как только мы постигает искусство сидения, то обнаруживаем, что само положение является просветленным. Здесь мы говорим о виде просветления через тело. Послушайте снова д-ра Судзуки, говорящего о лотосе: "Научиться принимать эту позу - является целью нашей практики. Когда вы находитесь в этой позе, вы имеете и правильное состояние ума, так что нет необходимости стараться достигать некоторого специального состояния". И далее: "Состояние ума, которое наступает, когда вы сидите в правильном положении - само является просветлением" (Ш. Судзуки, стр. 22,24). Это, и на самом деле, просветление - сидеть в лотосе и понимать, что тело является большим, чем одежда.

А теперь позвольте мне несколько отклониться от темы, чтобы поделиться наблюдением, имеющим кардинальное значение. Нам иногда говорят, что восточные "техники" являются отличным подспорьем для концентрации. В конце концов, нервному и взбалмошному Западу нужно сбросить напряжение, успокоиться, относиться к жизни проще. И как только это сделано, он может заняться реальной молитвенной практикой. Другими словами, восточное дыхание и позы считались "разогревающими" упражнениями, подготовкой для последующей работы.

Такое представление глубоко ошибочно. То, чему мы можем научиться от Востока, - не просто подготовительные упражнения, но само искусство молитвы. Восток может научить нас молиться вместе с нашим дыханием, молиться нашим телом, молиться всем нашим существом. В конце концов, Бог создавал именно цельного человека, а не ум; и он, должно быть, восхищался целым человеком, а не просто умом. На протяжении нескольких минувших столетий молитва на Западе становилась непростительно церебральной, умственной (хотя это было не так в средне-восточной церкви, где родился исихазм), но теперь наконец мы заново осваиваем искусство восхищения Богом - объединяя ум и тело, и дыхание. Мы позволяем вере заполнять не только наш ум, но также наше дыхание, и наш хара, и наше тело. И это - то, в чем Восток может помочь нам.

 

Как я уже говорил, в китайско-японских учениях центр тяжести тела - танден, точка в дюйме ниже пупка, эликсир жизни и море энергии. Следует дышать танденом. Это не значит, что воздух действительно проникает в эту часть тела. Следует лишь представлять себе, что так происходит. И постепенно можно получить ощущение тандена, вместе с равновесием и гармонией, и покоем, которые заполняют человека целиком. Старый Мастер дзена, утверждая, что танден - ковчег божественности, говорил и о том, что несчастья человечества вызваны утратой равновесия. А затем приводил разделение человечества на три класса.

К первому принадлежат те, которые видят главную ценность в головах. Такие люди развивают свои головы все больше и больше, пока они, огромные, не перевесят тела - подобно пирамиде, ставшей вверх дном. Такие люди, очевидно, имеют небольшую мощь или творческую силу. Возможно ли для них сохранение баланса?

Ко второму классу относятся те, кто наибольшее значение придает грудной клетке. Это тип военных, которые кажутся аскетами и людьми дисциплины, но, фактически, их легко одолеть.

К третьему классу принадлежат те, для кого наибольшей ценностью представляется живот или хара, и средоточие их энергии находится там. Это люди спокойствия, мира и силы (древний восточный идеал). Они - те, кто следует своим естественным склонностям, не нарушая закона. Сидеть, сосредоточив силу в хара - то же самое, что и сидеть в дзене.

Мужчины и женщины, которые практикуют такое воинственное искусство, как, например, дзюдо, стрельбу из лука, фехтование и тому подобное, учатся удерживать свое внимание в тандене, чтобы стоять с твердостью и мощью. Они, подобно практикующим дзен, носят традиционный хакама - пояс, имеющий узел точно в тандене. Существуют различные формы "танден-практики". Из них интересно простое искусство "шлифовки доски" - с большими круговыми размахами; при этом внимание сосредоточивается не в руке, а в тандене, и человек постепенно осознает все тело, начинает ощущать всю полноту жизни.

Итак, человек осознает тело и его положение: как следует сидеть, стоять, ходить, дышать, как сбрасывать напряжение. Воспринимается действие целого тела. Разумеется, это прерогатива не только Востока. Я знаю западных пианистов, художников и писателей, которые действуют словно бы из тандена, исходя из всего тела, а не просто из головы. Но если Запад с сомнением относился к огромному значению тела в сфере духовности, то Восток усердно культивировал такое представление столетиями.

В танден-практике существует некий парадокс - при особом внимании к телу, кульминация достигается, когда человек, забывая и тело, и самость, позволяет вселенной действовать через себя. В традиционной стрельбе из лука есть такая поговорка: "Пуск стрелы должен быть действием не личности, но вселенной". И так же тот, кто долго практикует дзен, приходит к моменту, когда он не заботится о тандене или о дыхании, о теле или о самости. Он начинает чувствовать: не "я дышу", но "вселенная дышит". Самость исчезает.

Еще один результат такой подготовки состоит в том, что человек начинает ощущать великую мудрость тела. Тот, чей ум живет в согласии с его телом, находит, что тело сообщает ему, когда есть и когда поститься, когда спать и бодрствовать, когда работать и когда медитировать. Тело - это загадочный и чудесный инструмент; оно имеет такие силы и возможности, о наличии которых западная наука и не представляет (хотя теперь и начинает подозревать об их существовании), силы, которыми никакой компьютер не может обладать. Но мы должны подготовить это тело, быть сонастроенным с ним, слушать его мудрость. "И тело не больше ли одежды?"

Фактически, один из путей медитации состоит в том, чтобы принять определенное положение тела, которое я описал в этой книге. Это путь осознания тела. Станьте осознающим ваши руки и ваши ноги, и все ваше тело, тихо повторяя слово Иисуса: "И тело не больше ли одежды?". Не думайте и не рассуждайте об этих словах. Просто прочувствуйте, вкушайте их, пока не ощутите, что тело, действительно, является чем-то большим, чем одежда. То, что вы повторяете слова Евангелия, устанавливает вашу связь с Христом и придает вашей молитве больше веры. Кроме того, слово "тело" можно произносить все с большим усилением, если вы понимаете (но снова - не логическим путем) мистерию тела Христа. Это тело, которое стало единым с моим телом. "Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем" (От Иоанна, 6:56). В этом теле "полнота Его, кто полон всем во всем". Подобно тому, как дыхание Иисуса является дыханием вселенной, тело Иисуса едино со вселенной. "И тело не больше ли одежды?". Может наступить время, когда тело и дыхание, и эго забыты, и наша истинная самость восклицает вместе со Св. Павлом: "Не я живу, но живет во мне Христос" (К Галатам, 2:20).

 

 

IV

 

Я говорил, что первый шаг при медитации состоит в освобождении от беспокойств, страхов и в осознании разного рода. И я ссылался на слова Иисуса : "Посему говорю вам, не заботьтесь для души вашей…". В ответ на это я могу услышать: "Очень хорошо! Это звучит прекрасно. Но возможно ли? Могу ли я избавиться от страхов и беспокойств? В конце концов, любой психолог скажет вам, что беспокойство глубоко укоренилось в человеческой душе, пропитало память, при каждом удобном случае возвращая ее к первому крику, который мы издали, едва появившись из чрева. А когда мы проходим через слои сознания при медитации, новое беспокойство, или старое - подавленное, - поднимется к поверхности ума… И вы говорите мне, что надо просто сидеть и отпускать его! Так ли уж это просто?"

Тоже правильное возражение. И в ответ на него я должен снова сослаться на Нагорную проповедь, которая подчеркивает один очень важный момент: веру. "… кольми паче вас, маловеры! … Отец ваш небесный знает, что вы имеете нужду…" (От Матфея, 6:30,32). Иисус говорит здесь о вере, о том, что ваш Отец заботится о вас, что он защищает вас, что вы любимы. Да, вы можете быть величайшим грешником в мире. Вы можете совершить самые гнусные преступления; но вы все-таки любимы вашим Отцом, кто "повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных" (От Матфея, 5:45). И я могу отпустить беспокойство, как и сознание своей греховности, будучи любимым, расти, приобретать большую глубину и становиться непоколебимым источником силы.

Иисус выразил это очень поэтически. "Если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры?" (От Матфея, 6:30). Ваш Отец, который защищает птиц небесных, не более ли защитит вас, поскольку вы имеете большее значение, чем они. Вы - безмерны.

Я любим. Я безмерен. Чтобы принимать это, надо быть глубоко верующим. Всем известно, что многие, слишком многие люди презирают себя, ощущают сверлящее чувство вины и болезненное - недостойности. И им Иисус говорит: "Не беспокойтесь. Вы важны. Вы ценны. Если цветы и птицы ценны, то сколь более ценны вы!"

Вышесказанное имеет величайшее практическое значение. Когда вы сидите в медитации, восстановите свое персональное достоинство, помните, что вы - величайшая ценность. "Со мной и с вами все в полном порядке". Достижению такого состояния сознания в медитации будет способствовать окружение, создающее атмосферу внутренней безопасности. Этому поможет выбор спокойного места, соответствующей одежды. Этому поможет положение тела, которое выражает ваше достоинство и дает вам ощущение того, что все хорошо. А затем вы можете тихо повторять слова Иисуса, о которых я уже писал. Или - слова Иеремии: "Любовью вечною Я возлюбил тебя" (Иеремия, 31:3). Или слова Иисуса: "Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте" (От Иоанна, 14:1). Святое Священное писание изобилует фразами, которые велят нам иметь веру и не бояться. "Но Он сказал им: это Я, не бойтесь" (От Иоанна, 6:20). "Бог есть любовь".

И с тонким вкусом этих слов вера входит в ум и сердце, тело и дыхание, становясь единой с вашим существом. Иногда могут случаться моменты огромной радости и освобождения, когда избавленные от беспокойства вы можете воскликнуть с Павлом: "Живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня" (К Галатам, 2:20).

Позвольте мне повториться, я не говорю, что следует рассуждать и думать о вере. Всего лишь следует сесть молча, впитывая любовь Бога в глубину своего существа. "А молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны" (От Матфея, 6:7). Вере не нужно много слов. Подобно тому, как мужчина знает, что он любим женщиной, или женщина знает, что она любима мужчиной, постоянно пребывает в этом убеждении, не рассуждая, так и тому, кто верит, что любим Богом, не нужно думать об этом много. Важно получать и продолжать получать огромную любовь, которая снисходит, которая затопляет нас и от которой мы взлетаем, как птицы небесные.

Возможно, мы даже могли бы сказать, что в основе христианской медитации лежит искусство быть любимым. Если кто-то написал книгу под названием "Искусство любви", то, возможно, кто-нибудь еще мог бы написать "Искусство быть любимым". Можно научить людей открывать свои сердца любви, как человеческой, так и божественной; не ставьте препятствий на этом пути. "Песня Песен" рассказывает о раскрытии двери Возлюбленному. И Иисус говорит: "Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною". (Откровение, 3:20). Если мы хотим медитировать, мы должно узнать искусство сидения в безмолвии с открытой дверью.

Так давайте вспомним, что любовь Бога, обретенная в медитации, делает нас все больше и больше находящимся "в порядке". Она очищает; она реализует; она оправдывает (если я могу использовать термин Павла) и делает нас святыми. Мистики, подобные автору "Облака", говорят нам, что созерцание делает нас красивым не только на взгляд Бога, но и на взгляд мужчин и женщин, которые имеют глаза, чтобы узреть такой тип красоты. И Павел называет братьев "святыми".

 

Я говорил о христианской вере. Но какова роль веры в медитации буддистов? Какова роль веры в дзене?

Несомненно, некоторые мои читатели думают, что не существует вообще веры в дзене и весьма небольшая вера присутствует в любой форме буддизма. Такое впечатление создает популярная литература по предмету, предпочитающая подчеркивать в буддизме человеческий фактор, а не веру, искомую Западом. К тому же, человеческий фактор продается нынче лучше, чем вера.

Но, в действительности, буддизм основан на вере. Это особенно истинно для буддизма Чистой Земли, который возник в Северной Индии в начале христианской эры и стал чрезвычайно популярен в Азии. Чистая Земля - это религия веры, чистой веры, в которой Амида Будда дал обет охранять всех существ, призывающих его по имени с верой. Другими словами, тот, кто поизносит имя Амиды Будды с верой в него (и это повторение имени называется нембутсу), освобождается от плохой кармы и получает возрождение на Чистой Земле. Среди буддистов этого направления существует форма медитации, состоящая просто в повторении имени, снова и снова, и снова с преданностью и доверием, с верой в милосердие Амиды и в действенность его клятвы. Сходство с христианской "Иисусовой молитвой" столь очевидно, что на этом здесь можно и не останавливаться.

В дзене тоже мастера постоянно настаивают на необходимости пребывания в большой вере. Она утверждается в словах "Трех прибежищ", которые постоянно читаются в храмах и звучат следующим образом:

 

Я верую в Будду.

Я верую в дхарму.

Я верую в сангху.

 

(или

Я иду в поисках прибежища к Будде.

Я иду в поисках прибежища к дхарме.

Я иду в поисках прибежища к сангхе).

 

Здесь дхарма означает закон; а сангха - религиозное общество. Это тройное утверждение могло бы стать параллельной молитвой для христианина:

 

Я верую в Иисуса.

Я верую в Библию.

Я верую в Церковь.

 

Думаю, что без трех названных элементов основной веры подлинная религиозная медитация невозможна.

Мой читатель может отмечать наличие большого религиозного напряжения в святых книгах - сутрах, Библии. И серьезно медитирующие христиане, и буддисты должны постоянно читать свои святые книги с любовью и преданностью. Подобное напряжение может присутствовать и в весьма небольшом содружестве (даже состоящем из мужа и жены), которое является составляющей частью большей группы, то есть Церкви. Без этого медитация легко убредает в туманы иллюзии.

Конечно, при поверхностном взгляде, слова буддистов о вере часто сбивают с толку. Шунрю Судзуки, например, может написать: "Я обнаружил, что необходимо, совершенно необходимо верить в "ничто". То есть, мы должны верить во что-то, не имеющее ни формы, ни цвета - что-то, существовавшее прежде, чем все формы и цвета появились" (Ш. Судзуки, стр. 112). Под словами о необходимости верить в "ничто", Судзуки имеет в виду (что ясно из его последующих страниц) необходимость придерживаться этого "ничто", а не высказывать какие-либо идеи о Боге, или размышлять о нем. Необходимо верить во что-то без формы. Здесь он предлагает нечто очень близкое к чистой, или обнаженной вере Св. Иоанна Креста. Но я не могу останавливаться на этой теме, поскольку дискуссия о буддийской без-вещности слишком далеко увела бы нас в сторону.

 

Понятно, что вера буддиста отличается от веры христианина, как Будда отличается от Иисуса и дхарма от Евангелия. Тем не менее, у них есть и что-то общее. Каков же общий знаменатель?

Я сам верю в существование внутреннего убеждения: "все хорошо". Ясно, что никакой подлинный буддист не скажет, что "все хорошо, поскольку Бог любит мир"; но и ему требуется состояние внутренней безопасности, основанное на убеждении, что все хорошо - внутренней безопасности при пребывании среди страданий, землетрясений, потопов, голода и войн. Все это выглядит абсолютно неправильным, плохим, но, фактически, - "все хорошо". "Все будет хорошо, и все будет хорошим, и все возможное будет хорошим", - писала Джулиана Норвич; и ее рефрен подхватывал Т.С. Элиот в "Четырех Квартетах". Этот рефрен одинаково пульсирует в медитации и христианина, и буддиста.

Итак, я предлагаю христианину, который хочет медитировать, постоянно пребывать в медитации с убеждением, что все хорошо, что он любим Богом. Дайте ему продвигаться в чистой, обнаженной и молчаливой вере, которая освобождает от беспокойств.

 

V

 

Я пытаюсь сказать, что, когда мы читаем Нагорную проповедь, нужно следовать указаниям Иисуса, а не размышлять о значении его слов. Просто последуйте его советам! Вспомните, что он говорит: "Взгляните на птиц небесных…" и "Посмотрите на полевые лилии…" (От Матфея, 6:26,28). Ну, давайте воспримем это буквально. Посмотрите на траву; посмотрите на цветы; посмотрите на птиц. Просто рассмотрите их. Многие люди никогда, в действительности, не рассматривали ничего подобного. Глядя на вещи, они думают о чем-то другом. В результате они не видят красоты, которая лежит вокруг - красоты природы и красоты лиц.

Дзен же говорит о том, что следует "просто смотреть", "просто слушать", "просто сидеть". Это значит, что вы тотально смотрите, или слушаете, или сидите, и не делаете ничего кроме этого. Возможно, мы могли бы назвать это "чистым смотрением". Или дзен говорит нам, чтобы просто слушать - звук реки, или водопада, или дождя… Просто слушайте и не делайте ничего больше, лишь слушайте. И делая так, вы остаетесь наедине с объектом: вы сливаетесь с ним: вы теряете ваше маленькое эго и обнаруживаете вашу истинную самость.

Я иногда практиковал этот тип медитации со студентами. Туманный Токио - не лучшее место в мире, чтобы смотреть на птиц или наслаждаться красотой цветов. Но к счастью, Софийский университет имеет небольшой сад. Мы приходили туда в тишине, и каждый просто выбирал камень или цветок, или некоторый объект природы - и, разглядывая его, касаясь его, ощущая его запах, становился им. "Взгляните на птиц небесных…". Греческое слово emblepo, которое использовано в тексте Евангелия, не означает "смотреть мимолетным или рассеянным взглядом", оно означает "смотреть внимательно", чтобы проникать внутрь, чтобы видеть сердце вещи. Это напоминает мне способ, которым мастер дзена советует ученику смотреть на коан - смотреть на него умом и телом, сливаться с ним, становиться с ним единым. Таким образом открывается внутреннее зрение и наступает самореализация.

Говорят, бодхисаттва Каннон получил просветление, просто слушая каждый звук. Имя "Канон", в оригинале "Канзе-он", буквально означает: "тот, кто слушает звуки мира". И Каннон просто слушал, тотально присутствуя в реальности и ее звуках. Какая огромная пробужденность, или осознанность, была здесь! Но есть другой перевод имени, который даже более замечателен. Вместо "тот, кто слушает звуки мира", иногда переводят - "тот, кто слушает крики мира". Другими словами, Каннон слушаетл крики бедного и больного, и умирающего. Он вбирал эти крики в свою глубину и отождествлялся с ними. Это - сострадание; и это - просветление. Если бы мы могли подобно Каннону слышать крики бедного в наши дни, как приблизились бы мы к царству Бога!

Но давайте вернемся к Нагорной проповеди. Иисус советует нам взглянуть на полевые лилии, а затем подумать о нашей собственной ценности и достоинстве. "Вы не гораздо ли лучше их?" (От Матфея, 6:26). Мы могли бы посмотреть на эти слова с позиции логики, сравнивая себя с лилиями и птицами. Мы могли бы сказать, что по шкале эволюции мы стоим на ступеньку выше и, значит, представляем большую ценность. Затем мы могли бы поразмышлять о великой любви и заботе Бога о нас, таким образом осознавая наши достоинства в качестве мужчины или женщины. Это дискурсивный подход к тексту.

Но не можем ли мы постичь тот же текст методом созерцательности? И когда поступаем так, понимаем, что, созерцая лилию, мы становимся лилией и реализуем наше истинное значение; глядя на птицу, мы становимся птицей и реализуем нашу истинную ценность. И снова позвольте мне вернуться к дзену. Слушая шум водопада, я могу получить луч просветления: не о красоте водопада, как таковой, идет речь, но обо мне, слушающем и сливающемся с ним. Слушание, подобно созерцанию, ведет к самореализации. И Иисус говорит именно это: глядя на лилию, становясь лилией, я реализую свою истинную самость, я осознаю, что любим своим Отцом и что имею большое значение.

 

VI

 

Все, что я сказал пока, ведет в одном направлении: а именно - к созерцательной молитве. На этом сходятся все пути христианина. И разрешите мне напомнить то, что я сказал в начале "Постскриптума", когда утверждал, что главным учителем в молитве являлся Magister Internus или Внутренний Мастер. Это особенно истинно в отношении созерцательной молитвы. Причем сие касается не только обучения человека. Здесь - зов, призвание, приглашение подняться на пьедестал в празднестве любви.

Более ранние этапы созерцательной молитвы характеризуются наличием ощущения высшего присутствия - Бог рядом, он любит, "Ибо Им мы живем и движемся и существуем" (Деяния 17:28). Автор "Облака" говорит о невидящем движении любви, которое возникает в сердце и ведет к облаку незнаемого - за все мысли и образы, и логические рассуждения. Человека поддерживает это невидящее движение любви (Св. Иоанн Креста называет его еще "живым пламенем любви"), подобное молчанию возлюбленных, не нуждающихся в словах, поскольку они объединены интуитивной интимностью. И в этом движении любви рождается мудрость, которая ведет нас, просвещает, советует нам, что делать или не делать. Направляемый любовью, человек интуитивно знает, что следует делать в определенных обстоятельствах.

Когда движение невидящей любви возникает в сердце, нужно следовать за ним с великой свободой. И тогда можно забыть о дыхании и упражнениях на осознание, подобно тому, как человек забывает об аргументации и размышлении с помощью логики и интеллекта. Они скрываются под облаком забвения. Теперь он с полной свободой следует за внутренним светом. Об этой ступени Св. Иоанн Креста пишет:

 

Здесь кончается долгий путь -

Для праведного кончается.

Он сам для себя закон.

 

Здесь нет дальнейшего пути! Цепляние за пути и методы - всегда западня. Когда время приходит, когда мы слышим голос Мастера, который стучит у дверей, мы должны отставить все методологии, чтобы открыть дверь тому, кто входит и пребывает с нами, а мы с ним.

Внутреннее движение любви может отчетливо проявляться в действиях хвалы или благодарения, или молитвы, прошения, или доверия, или любви… В иных же случаях оно может быть совершенно тихим и бессловесным. Оно может состоять в преображении любовью, которое старые авторы называют "слияние с Богом"; или это может быть безмолвное чувство: "я обнажен и одет Христом", отдаю себя Отцу для спасения рода человеческого.

И хотя подобные переживания любящего созерцания или любящего знания имеют много общего с дзеном, не думаю, что это одно и то же. Другими словами, я не думаю, что созерцание в христианстве и дзене - то же самое, и полагаю, что люди, наиболее продвинутые в дзене (и, возможно, все подлинные Мастера дзена), согласятся со мной. Прежде всего, дзен никогда не говорит о любви. Некоторые христианские писатели, и это так, говорят, что хотя в дзене нет разговора о любви, умиротворенный дзен заполнен любовью и просто использует другую терминологию. Одно время я и сам думал так же. Но когда углубился в эту теорию, то не обнаружил ни одного человека, принадлежащего дзену, который поддержал бы ее. Для них чувство любви к Богу, даже к Богу, который является моей глубочайшей, истинной самостью, - вид иллюзии или макио. Уверен, что то же проявилось и в интервью с Роши, о котором я писал в первой главе.

И еще верно, что когда христианская созерцательность развивается, чувство присутствия может стать чувством отсутствия, свет может стать тьмой, и чувство любви может увянуть и иссохнуть, достигая предела, когда Он восклицает: "Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?" (От Матфея, 27:46). Здесь Он в пустоте и темноте, в без-вещности и одиночестве. Все восточные мистики пишут о подобном состоянии. Но здесь еще остается вера, глубокая вера в Бога, который, хотя и кажется отсутствующим, должен присутствовать. Здесь невидящее движение любви стало совсем слепым, в самом деле, и очень темным. Но любовь все еще там. И 110-й псалом свидетельствует об этом с возгласом радости, хвалы, и благодарения:

 

"Славлю Тебя, Господи, всем сердцем моим

В совете праведных и в собрании".

(Псалом 110:1)

 

Это слова того, кто прошел через пустыню и снова обрел глубокие переживания близости и присутствия Бога.

Так что для меня величайшее практическое различие между дзеном и христианским созерцанием состоит в том, что если дзен видит в чувствах и любовном устремлении к Богу всего лишь макио и иллюзию, я считаю эти чувства - да, несовершенным и неточно выражающим действительность, но тем не менее - истинным, правильным и ценным религиозным переживанием.

И здесь мы добрались до сути: одно - говорить, что чувства и мысли о Боге не соответствуют строго действительности; и другое - говорить, что они иллюзорны. Одно - говорить, что мысли и чувства должны быть превзойдены; и другое - говорить, что они должны быть отвергнуты. И из-за этого деликатного, но столь важного различия для меня оказалось невозможным практиковать подлинный "чистый дзен" или "дзен-буддизм". Из дзена я могу, и буду продолжать, узнавать многое. Но я убежден, что он не то же самое, что христианская созерцательность, к которой я чувствую призвание. (Св. Иоанн Креста подчеркивает, что мысли о Боге не есть Бог; чувства и ощущения Бога не есть Бог; образы Бога не есть Бог. Все они несовершенны и должны быть превзойдены. Но говорить, что они несовершенны, совсем не то, что называть их ложными или иллюзорными).

В одном месте, где автор "Облака" делает это тонкое различие, он предостерегает: "Будьте осторожны и не ошибитесь здесь, я прошу вас. Помните, что чем ближе человек подходит к истине, тем более чувствительным к ошибкам он должен быть." ("Облако Незнаемого", под ред. В. Джонстона, Нью-Йорк, 1973). Я отношу это также к созерцательности в дзене и христианстве. И поскольку различия здесь столь тонки, едва уловимы, мы должны особенно беречься от ошибок.

 

VII

 

В Нагорной проповеди Иисус торжественно предупреждает: "Смотрите, не творите милостыни вашей перед людьми с тем, чтобы они видели вас…" (От Матфея, 6:1). Он говорит, конечно, о лицемерах, кто напоказ молится в синагоге или на углу улицы, ожидая похвалы и внимания. "Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою" (От Матфея, 6:5).

Стараться быть замеченным и хвалимым, искать успеха, добиваться славы - это очень естественные человеческие потребности. Но они представляют собой большую западню на духовном пути. И здесь лежит искушение, которое преграждает дорогу "движению медитации", распространяющемуся сегодня по всему миру. Так много медитаций разных типов используется для всевозможных достижений - при развитии человеческого потенциала, для успеха в межперсональных отношениях, при стремлении к просветлению или просвещению, что существует большое искушение - объявить во всеуслышание в церкви или на уличном углу: "Я получил просветление. Я имею степень. Вот мой диплом". И на это Иисус отвечает: "Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою". В конце концов, вы теперь признаны людьми, так вы хотите быть замечены и Богом?

С другой стороны, чистота намерения - достоинство, которое азиатская духовность выделяет со времени "Бхагавад-Гиты". Одно из основных положений "Гиты" (и положение, которое было дорого сердцу Ганди): мы должны работать, не ожидая плодов нашего труда. Другими словами, мы посвящаем свою жизнь праведным делам, не заботясь о конечном успехе или неудаче; и эта непривязка дает нам радость и свободу, которая сама по себе являются непредвиденным вознаграждением. И то, что "Гита" говорит о деятельности, верно, или даже более истинно, в отношении медитации. Вы не стараетесь получить чего-то; вы не ждете результатов. И вы совсем не добиваетесь осознания. Вы занимаетесь прекрасной деятельностью, которая сама и есть вознаграждение. В общем, безупречное действие при тотальной свободе есть великий идеал.

И тот же идеал присутствует в традиционном воинском искусстве Китая и Японии - стрельбе из лука, фехтовании, дзюдо… Наши современники, естественно, думают, что цель его в том, чтобы поразить глаз быка или победить врага. Отнюдь нет. Цель - безупречное действие, тотальная свобода, потеря эго. Стрела полетит прямо к нужной точке; но это - не цель. Здесь, как и в подлинном дзене, никогда не следует ожидать результатов. Существует древняя проповедь, призывающая монахов специально заниматься добрыми делами, которые никогда не будут замечены или признаны кем-либо. И это весьма напоминает следующее: "когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая". (От Матфея, 6:3).

Как я уже говорил, христианские учителя тоже выделяют чистоту намерения, как качество, имеющее огромную важность. Дело в том, что христианская медитация является, в конце концов, выражением любви, а ее наивысший вид - чистая любовь, незаинтересованная любовь. Если я люблю из какой-то выгоды или для пользы, моя любовь пока еще несовершенна. В одном из своих маленьких трактатов автор "Облака" говорит о женщине, которая не является целомудренной, поскольку любит мужа за его имущество, а не его самого, как такового. Подобно этому, если мы любим Бога за предполагаемое развитие наших способностей, или ради внутреннего утешения, наша любовь не целомудренна.

Совершенная любовь, подобно совершенному действию, где ценен сам процесс, - собственно, и есть вознаграждение. Вот почему Бернард Клервосский, великий "трубадур Девы Марии" (Св. Бернард Клервосский (1090-1153), аббат монастыря Клерво, приложил много усилий к организации второго крестового похода. Известен своими многочисленными богословскими трудами, имеющими глубокий мистический характер - Пер.), мог воскликнуть: "Я люблю, поскольку я люблю; я люблю для того, чтобы любить…". Как отличаются его слова от заявления: "Я люблю, поскольку понимаю, что любить - это хорошо для меня"! И в самом деле, нет причин для любви. Любовь не ищет ничего. Вот почему чистота намерений является основой христианской молитвы, которая учит и вдохновляет любить Бога всем сердцем и душой, и любить соседа как самого себя.



Рейтинг@Mail.ru KrasaLand.ru